Санин глянул на него тяжело: радость, ага. До тебя Егоров капитаном был. Убили.
Тоже радовался. Буквально за час до смерти. А до него Ерсламов. И тоже радовался.
Два дня. И Кабиров, и Юлий Савченко. Все радовались. А теперь в земле лежат.
— Хоромы, правда, знатные, — кивнул Шульгин, уплетая тушенку. — Расстарался
ординарец твой.
— Ну, Михайло дока в плане капитану угодить, — хохотнул Ефим. Сытый стал,
довольный.
— Вопрос только, почему пустые оказались, — сказал Николай тихо.
Действительно, это было странно. Развалины, землянки, блиндажи — одно, но целый
барак с вещами, чистыми уютными, обставленными комнатами и без единого человека
— это непонятно. Удобно, да. В этой комнате он с Мишкой, за стеной связистки, за
той комнатой еще комната, для отдыха девушкам. И душевая есть даже — богатство
на войне.
А людей, почему нет ни в одной из комнате?
Непонятно. Не по себе Коле. Пища и та в горло не идет от худых мыслей.
Газету взял, просматривать начал.
— Так… угнали их, — решился слово вставить парень.
Мужики дружно жевать перестали, тяжело уставились на него. У Николая скулы свело:
— Всех?
— Всех, — протянул робея.
Санин вздохнул, страницу газеты перевернул, матерясь про себя.
И замер, зажмурился, подумав, что мерещиться ерунда, контузия видно старая
сказывается. Глаза открыл — нет, вот она: фотография девушки на второй полосе.
Сидит у сосны молодая и красивая, с лицом суровым, на плечи телогрейка накинута,
на ноге лист бумаги, словно письмо писать собралась. И подпись внизу: "Советские
партизаны в минуты затишья".
Санин газету отложил, волосами тряхнул, затылок огладил. Посидел и схватил опять
газету, развернул, лишне убирая и к окну.
— Ты чего там, Коля?
— Гитлер, наверное, с поднятыми руками — капут мене, грит! — хохотнул Тимохин.
У Коли руки дрогнули, лицо пятнами пошло, а взгляд как прилип, впился в фото
девушки-партизанки.
Леночка?…
Может ли быть такое?
Пальцы прошлись по ее силуэту: худенькая, лицо так и светится, словно
обескровленное. Взгляд серьезный, не детский совсем, и глаза бездонными кажутся.
Серьезная. Косы уже нет…Леночка… Партизанит?
Тепло на душе и тревожно стало: она ли?
Ворот гимнастерки рванул и окно на себя, чтоб обдуло, чтобы в себя прийти.
— Коль, ты чего? — всерьез забеспокоился Тимофей. Миша вытянулся, на капитана
поглядывая:
— Плохо вам?
Санин папиросы достал, а подкурить не может — руки ходуном ходят. Федор подошел.
Спичку поджег, поднес, в лицо друга заглядывая:
— Ты чего? Случилось что?
Тот бы сказал, а что не знает — смотрит на снимок и боится поверить, боится не
поверить.
— Если она жива… Если б только она жива, — просипел дрогнувшим голосом,
качнув газетой. Грызов заинтересованно на снимок уставился, пытаясь понять, что
к чему:
— А кто это? — заглянул ему через плечо Шульгин, чтобы тоже рассмотреть из-за
чего сыр — бор, из-за другого плеча Ефим в снимок взглядом уперся. Оглядел, на
Николая уставился.
— Жена?
Санина мотнуло:
— Похожа. Очень. Но… Может, контузило ее тогда только? — уставился на друга
с надеждой.
Олег молча мужчине кружку с наркомовскими сунул:
— Выпей, быстрее сообразишь.
Санин замахнул и не понял, затянулся жадно папиросным дымом:
— Если б она… Если б только она…
— Так узнать можно, — влез Михаил. — В редакцию позвонить.
— Кто те, умник, данные о партизанах разглашать будет? — глянул на пацана
сверху вниз Федор.
"А как тогда, как?" — прошелся растерянным взглядом по лицам друзей Николай.
— Чего, правда, жена? А ты думал, погибла? — спросил Олег.
Санина свернуло, грохнул по подоконнику кулаком, оскалившись.
— Не лезь в душу, — предостерегающе бросил Тимохину Грызов.
— Ладно, — просипел Николай, стряхивая оцепенение, дурман из сонма чувств, что
накрыло не хуже взрыва «фугаски». Газету забрал, вырвал страницу, в карман
положил и вышел.
Сел на ящики у крыльца, в небо уставился. Внутри дрожит все, как струна
натянутая: Ленка. Ленааа!!
Она бы была… Жива бы была…
Как же он не вытащил ее тогда?
А как смог бы, если самого тащили?
Леночка…
— Простудишься, — заметила Осипова, у дверей пристраиваясь. И вроде просто
вышла воздухом подышать, шинель только накинула.
Коля глянул на нее, опять закурил и вынул снимок из кармана, протянул:
— Смотри.
— Смотрю, — не поняла.
— Невысокая, большеглазая, светлорусая, семнадцать лет, — начал описывать,
глядя перед собой. — Она?
— Ну, может и она.
Коля забрал снимок, сложил аккуратно:
— Может она, может, нет, — так выходит.
Осипову чуть перекосило в попытке понять:
— Это кто вообще?
— Жена, — ткнулся затылком в стену барака, а взгляд в сторону и такой, что у
девушки сердце заныло. И улыбка светлая, ласковая — такой она у Коли ни разу не
видела.
И ведь ни ей так улыбается — заразе этой!
У Милы лицо скривилось, глаза начали слезами наполняться, а Николай не видел —
перед собой смотрел, другое зрил — Лену: озорной взгляд, мягкая нежная улыбка.
"Пусть это ты будешь на снимке, Леночка, пусть ты будешь живой".
И ничего не надо. Пусть сердится на него, что женой назвал ее не спросясь. Пусть
не нужен ей, забыт, вычеркнут. Пусть с другим, пусть хоть с косой хоть лысая…
только бы живая, здоровая и счастливая.
— Жива… Бывают чудеса, — протянул.
