Вертолет висел совсем рядом, видимо пилот что-то хотел разглядеть в их кабине. Кровь! Оскалившись, генерал полоснул длинной очередью по преследующему их Ми-24, искренне, до воя, до скрежета зубов надеясь, что пули пробьют остекление пилотской кабины. Боковое остекление в момент покрылось белыми разводами, вертолет прянул в сторону и вверх, он не видел есть ли пробития — но если даже и нет, это его остановит на какое-то время. Вывернув пулемет на креплении турели до предела, он сова открыл огонь по двадцать четвертому, и кажется даже попал. Но пулемет на турели имеет ограниченный сектор обстрела и вражеский (!) летчик быстро вышел из него, поднявшись еще выше. Секунды молотом стучали в висках, он начал отсчет, пытаясь обмануть стр6емительно уходящее время — и тут, бросив взгляд вниз, на дорогу, увидел нечто такое, отчего в сердце ворвалась дикая, безумная, сжигающая все радость. Колонна машин! Колонна машин — значит рядом граница, значит они успели, дошли, доползли — и теперь вожделенная свобода рядом просто протяни руками и возьми ее!
Вертолет, упорно держащийся за ними дал предупредительную — от бессилия он не имеет права открывать огонь! Советские летчики просто замордованы десятками приказов и инструкций, их держит на радиосвязи КП как псов на наморднике и с летного училища в них старательно вытравливают самостоятельность и инициативность принятии решений. Хороший летчик — это тот, кто выполнит приказ штаба снизиться и идти прежним курсом, даже если прямо по курсу — склон горы.
А потом вертолет — они уже были над Пакистаном, они пронеслись на малой над ошалевшими пограничниками обоих государств — вдруг тряхнуло, да так, что генерал чуть не полетел с насиженного им места. Вертолет еще раз тряхнуло, он терял и скорость и высоту, одновременно закручиваясь вокруг своей оси, Камни горного склона, на который они падали сливались перед глазами в стремительно несущийся белый с размытыми бурыми пятнами водоворот. Генерал закричал, видя стремительно приближающуюся землю.
Он пришел в себя не сразу. Его привел в сознание, выдернул из черного омута небытия острый, резкий, бьющий в нос запах.
Генерал открыл глаза — один открылся, второй почему то нет, он с трудом поднял руку и пощупал веко, опасаясь обнаружить пустую глазницу. Но нет, глаз был на месте просто и глаз и все лицо было с чем-то мокром и липком…
Кто-то полз к выходу, на четвереньках. Полз шумно, отталкивая все что было у него на пути, полз через весь искореженный фюзеляж. Вот он натолкнулся на него, грубо пихнул в сторону — и Птицына затопила волна острой, обжигающей боли.
Это был Баранов. Генерал это скорее понял, чем увидел, он мог видеть только неясные силуэты окружающих его предметов в мутной дымке. Судя по всему белое пятно — это был выбитый при ударе люк вертолета.
— Помоги… — прохрипел генерал.
Не оглядываясь, Баранов вывалился наружу…
Зрение понемногу возвращалось. А вместе со зрением — возвращалась и боль, наваливалась первой, пока еще слабой волной. Болело все, он даже не мог точно определить — что именно болит. Внезапно он подумал, что не выберется из вертолета. От острого запаха керосина мутилось в голове…
— Нет уж… хрен вам…
С трудом, с усилием, которое стоило ему очередной вспышки боли, генерал пополз вперед. Он знал, что только если он выберется из вертолета, он выживет. На полпути его вывернуло прямо под себя, тяжелой, с кровью рвотой — но он продолжал ползти, весь измазавшийся, изломанный, страшный — но живой. Живой и готовый снова воевать против своей страны и своего народа — хотя были ли они у него, есть ли свой народ у предателей?
И тут — он загреб руками, стараясь продвинуться вперед, хоть на полметра, хоть на несколько сантиметров — но у него не получилось. Что-то уцепилось за него — и не желало пускать, не желало, чтобы он выполз отсюда, выполз к людям на свет…
Генерал полежал немного, собираясь с силами, потом рванулся, собрав волю в кулак — но у него ничего не вышло. Это — продолжало держать его.
Перевернувшись — он увидел, увидел своим единственным видящим сейчас глазом — что не давало ему уйти, выбраться на свет.
