— Пойдемте, майор, вызывайте этих свидетелей на допросы, надоело мне в игры играть... А Миша, ваш знакомый, убит, разрезан на куски, расчленен, как мы говорим профессиональным языком, и только что — сгнившим — обнаружен недалеко от аэропорта...
— Ой, — прошептала Журавлева, — Рома, Рома, какой ужас...
Журавлев вскочил с кресла, обежал стол, схватил жену за руку:
— Диночка, что с тобой?! Дать валидол?! — Он обернулся к Костенко: — У нее ж порок сердца, зачем вы так?! Смотрите, как она побелела!
— Сами спрашивали, «что случилось», — ответил Жуков. — Завтра приходите к девяти, пропуска вам будут выписаны... Или повестку прислать?
— Погодите же, — сказала Журавлева. — Погодите... Дайте мне успокоиться, сядьте, пожалуйста. Хорошо, что вы сказали эту страшную правду... Присядьте же, сейчас я буду все вспоминать, вам же каждая мелочь важна... Рома, принеси воды...
Журавлев выбежал на кухню. Жуков посмотрел вопросительно на Костенко. Тот опустился на стул. Майор тоже сел, не скрывая неудовольствия.
— Это было осенью, в октябре, да, в октябре, — начала рассказывать женщина, — действительно, шел мерзостный снег с дождем. Когда я вернулась из парикмахерской, Миша собирался уходить. «Нет, нет, — говорил, — я полечу, мечтаю завтра в море выкупаться, может, кто другой передаст вашим посылочку, не сердитесь».
— В каком еще море? — спросил Жуков. — Он же в Москву летел?
— Нет, нет, у него было два билета: Магаран — Москва, а потом Москва — Адлер, в Весьегонск он должен был заехать на обратном пути или же отправить посылку из Москвы, отсюда очень дорого, только самолетом...
— У вас в доме телефоны провели? — спросил Костенко.
Журавлев, вернувшись со стаканом воды, который жена его, не пригубив даже, поставила на стол, ответил:
— На пятом этаже, в семнадцатой квартире, там заведующий овощной базой, ему протянули воздушку.
— Позвоните по поводу Доры, — сказал Костенко Жукову, — чтобы к нашему возвращению что-нибудь было уже.
— Сколько этой Доре лет? — спросил Жуков, по-прежнему не глядя на Журавлевых.
— Лет тридцать.
— Живет где?
— Не помню, — ответил Журавлев, — не стану вводить вас в заблуждение, где-то на окраине...
— Когда хотите, можете культурно говорить, — пробурчал Жуков, — а то ведь словно с нелюдями какими обращались...
— Но я не знала, в связи с чем вы пришли!
Костенко поморщился:
— Это изящная словесность. Мой коллега интересуется адресом Доры. Нам надо ее найти, обязательно найти сегодня же. Это, надеюсь, вам понятно?
— Да, да, а как же! — ответил Журавлев. — Она очень важный свидетель.
— А вы что — не важные? — заметил Жуков, поднимаясь. — Тоже важные. Вы его на другой день видали?
— Конечно. Он приезжал за посылкой, — ответила Журавлева.
— Один? — спросил Костенко.
— Один.
Жуков вышел из квартиры — звонить.
— Что из себя представляет эта Дора? Какая она? — рассеянно продолжал Костенко.
— Никакая, — ответила Журавлева, и что-то жестоко-презрительное промелькнуло в ее глазах.
— Как понять? — спросил Костенко.
— Пегая она... Крашеная...
— Минчаков с чемоданом пришел?
Журавлевы переглянулись.
— По-моему, без, — сказал Журавлев.
— Нет, с чемоданом, — возразила женщина. — Мы еще смотрели, не уместится ли там и наша посылка, ты что, забыл?
— Да, забыл, — сразу же согласился Журавлев.
— Что у него было в чемодане?
— Я не помню, — ответил Журавлев.
— Там были рубашки, — ответила женщина. — Белая и синяя. Бритва была, электрическая бритва, и новые черные туфли с длинным носком.
— Это все, что вы запомнили?
— Да.
— Вы первым браком женаты? — спросил Костенко.
— Да, — ответили Журавлевы одновременно.
— А Минчакова помните еще с Весьегонска?
— Да, — ответил Журавлев.
— Вы там дружили?
Журавлевы снова переглянулись.
— Он там был моим соседом, — ответила женщина, — очень услужливый человек Миша Минчаков. Подвезти, помочь — всегда готов.
— Вы знали его еще до знакомства с вашим мужем?
— Да, а что? — тихо спросила женщина.
— У него в Весьегонске никаких романов не было? Увлечений?
— Он же очень маленький, невероятно страдал от этого, как ребенок переживал, что не вышел ростом, — ответила Журавлева. — Он ведь очень красивый... Когда сидел за столом и не видно было, какой он маленький, просто глаз от него не отведешь — так он был мил...
— Понятно, — задумчиво протянул Костенко. — Теперь давайте подытожим... Пришел к вам Минчаков в середине октября, точную дату вы не помните, видимо...
— Это была середина месяца, — сказала Журавлева. — Погодите, я ж накануне получала аванс, да, да, это было пятнадцатого или шестнадцатого октября...
— Значит, по вашей просьбе Минчаков перенес вылет на шестнадцатое или семнадцатое, так?
— Да, — ответила женщина и сделала маленький глоток из стакана; рука у нее теперь чуть дрожала. — Он поехал за Дорой...
— А в день вылета Минчаков приехал к вам вечером, взял посылку, и больше вы его не видели?
— Нет, — сказала Журавлева. — Не видали.
— Как вы упаковали посылку?
— В сумочке. Обшили материалом, крепко перевязали, нести удобно, совершенно не громоздко.
— Теперь постарайтесь вспомнить, о чем вы с ним говорили во время последней встречи?
