Противостояние полностью

Тем не менее она открыла дневник и начала медленно его пролистывать, вспоминая недавнее прошлое, которое вспыхивало в голове черно-белыми любительскими кадрами. Кино, снятое разумом.

Этим вечером мы восхищались ими, и Гарольд говорил и говорил о цвете, и текстуре, и тоне, а Стью мне сдержанно подмигнул. И я, злая, подмигнула ему…

Гарольд будет возражать, исходя из общих принципов. Черт побери, Гарольд, повзрослей!

…и я видела, что он готов разразиться одним из фирменных остроумных комментариев Гарольда Лаудера…

(Господи, зачем ты все это записывала? С какой целью?)

Что ж, вы знаете Гарольда… его бахвальство… его пафосные слова и заявления… не уверенный в себе маленький мальчик…

Все это из записи двенадцатого июля. Поморщившись, она перевернула эту страницу, потом следующие, торопясь дойти до конца. Глаза выхватывали фразы, которые били, как пощечины: В любом случае на этот раз, для разнообразия, Гарольд пах чистотой… Этим вечером дыхание Гарольда отпугнуло бы и дракона… И еще одна, почти пророческая: Гарольд копит обиды точно так же, как раньше вроде бы копили сокровища пираты. Но с какой целью? Чтобы подпитывать собственные чувства тайного превосходства и жалости к себе? Или чтобы потом за все расплатиться?

Ох, он составляет список… и дважды проверяет его… он выяснит… кто у нас плохой, кто хороший…

Потом, первого августа, всего двумя неделями ранее. Запись в самом низу страницы: Вчера ничего не записывала. Была слишком счастлива. Испытывала ли я когда-нибудь такое счастье? Думаю, что нет. Мы со Стью вместе. Мы…

Конец страницы. Новая начиналась словами: …дважды занимались любовью. Но она лишь скользнула по ним взглядом, потому что ее внимание привлекло другое место, ближе к середине, там, где шли пространные рассуждения о материнском инстинкте. На мгновение Фрэнни замерла, не в силах отвести глаза от темного, грязного отпечатка большого пальца.

Мелькнула дикая мысль: «Я ехала на мотоцикле целый день, каждый день. Конечно, всегда старалась помыться, но руки пачкаются и…»

Фрэнни вытянула руку и не удивилась, увидев, что ее сотрясает дрожь. Приложила большой палец к пятну. Отпечаток был значительно больше.

«Вполне естественно, – сказала она себе. – Когда ты что-то размазываешь, пятно увеличивается в размерах, расплывается. Обычное дело такое…»

Но этот отпечаток большого пальца не расплылся. Фрэнни четко видела все линии, и петли, и завитушки.

И след на бумаге оставили не жир и не машинное масло, не стоило себя обманывать.

Лист измазали шоколадом.

«Пейдей», подумала Фрэнни, и у нее засосало под ложечкой. Покрытые шоколадной глазурью батончики «Пейдей».

В тот момент она боялась обернуться, боялась увидеть нависшую над плечом ухмылку Гарольда, неотличимую от ухмылки Чеширского Кота в «Алисе». Толстые губы Гарольда двигались, он торжественно произносил: …каждому везет, Фрэн. Каждому везет.

Но даже если Гарольд и заглянул в ее дневник, означает ли это, что он замыслил какую-то тайную вендетту против нее, или Стью, или остальных? Разумеется, нет.

Но Гарольд изменился, прошептал ее внутренний голос.

– Черт побери, он не изменился настолько! – выкрикнула Фрэнни пустой комнате, дернулась, потом нервно рассмеялась. Пошла вниз и начала готовить ужин. Они хотели поесть пораньше из-за совещания… но теперь совещание уже не казалось ей таким важным, как раньше.

Совещание проводилось на квартире Стью Редмана и Фрэнсис Голдсмит. Присутствовали все члены организационного комитета: Стюарт Редман, Фрэнсис Голдсмит, Ник Эндрос, Глен Бейтман, Ральф Брентнер, Сюзан Штерн и Ларри Андервуд…

Стью Редмана избрали председателем совещания, Фрэнсис Голдсмит – секретарем.

Все разговоры (плюс рыгание, бурчание животов и прочее) записывались на кассеты «Меморекс», с тем чтобы потом положить их в банковскую ячейку в «Первом банке Боулдера» (вдруг кто-нибудь рехнется до такой степени, что захочет их послушать).