Р. ЩЕДРИН: Вы знаете, я должен сказать, что мне часто в жизни хотелось сказать что-то противоположное тому, что я говорил раньше. Может быть, я просто такой неправильный человек. Но я боюсь, что действительно чем-то мы Господа Бога прогневили. Потому что какие-то страшные вещи, которые происходили в нашей истории, они, действительно, много-много-много душ загубили — я имею в виду и физически, и нравственно, что еще, может быть, страшнее. Но мне всегда хотелось бы верить…
В. ПОЗНЕР: А прощения не будет?
Р. ЩЕДРИН: Ну, для этого каяться надо. Надо покаяться в грехах своих. А нам много есть за что каяться.
В. ПОЗНЕР: Когда мне было 12 лет, я жил в Америке и совсем не говорил по-русски, ни одного слова. Мне папа подарил книжку Лескова «Левша», которую я читал по-английски. Мне было очень интересно. Но я тогда, закончив книжку, задался вопросом: «Но почему же он подковал блоху? Она перестала прыгать. Он что, хотел доказать, что он может сделать невероятную вещь, но абсолютно лишенную какого-то смысла?» И я потом спросил папу: «Это для русских характерна такая странная вещь?» Он ужасно рассвирепел, накричал на меня, но ничего толкового, в общем, не ответил. Скажите мне, пожалуйста, вы. Вы же очень цените Лескова, не говоря о том, что вы писали и пишете по Лескову. Вы считаете, что он как мало кто понимал русских и вообще Россию?
Р. ЩЕДРИН: Завтрашних русских, главным образом, и послезавтрашних русских.
В. ПОЗНЕР: Так что? Этот самый Левша — это и есть, с точки зрения Лескова, квинтэссенция русского человека, несчастного, гениального, невероятного умельца, лишенного здравого смысла? Это все вместе взятое? Как это вообще?
Р. ЩЕДРИН: Как на всякое великое произведение на это можно посмотреть под разными углами. Я смотрю на Левшу немножко в другом ракурсе.
В. ПОЗНЕР: Вы же пишете или уже написали… Оперу «Левша», да?
Р. ЩЕДРИН: Да, я работаю… Еще 3/4 оперы написано. Но я уже не откажусь. И к тому же я вам скажу еще одно. Когда я писал «Очарованный странник», эту тему я предложил Нью-Йоркской филармонии. И Лорин Маазель попросил у меня книгу. И я ему дал английский перевод «Очарованного странника». Он прочел и сказал: «Нет, эта идея плохая. Ищите другую». Тогда я ему предоставил немецкий перевод этой книги. Он ее прочел и сказал: «Извините, это замечательная тема. Делайте». Понимаете? И потом мне его жена Дитлинда Турбан, великолепнейшая актриса сказала: «У него до сих пор в спальном столике лежит томик Лескова».
В. ПОЗНЕР: Так что, дело в переводе?
Р. ЩЕДРИН: Я думаю, что ваш отец не тот перевод…
В. ПОЗНЕР: Но я же потом читал по-русски, правда, много позже.
Р. ЩЕДРИН: Вам испортил английский текст восприятие.
В. ПОЗНЕР: Может быть, может быть. А интересно, что ведь и Шостакович написал эту совершенно потрясающую оперу «Леди Макбет Мценского уезда» тоже по Лескову. Это вас с ним тоже роднит.
Р. ЩЕДРИН: Вы знаете, вообще мне думается, что Лесков был пророк. И он предсказал нам очень многое. И его со всех сторон ненавидели. Царь, либералы, которые говорили, что он написал свои романы по заказу пятого отделения, и прочие, и прочие. Ленин, у которого единственный, кого вычеркнул из списка на монументальную пропаганду, был Лесков. Одного вычеркнул, оставив всех. Значит, что-то там есть. Его очень трудно переводить бесконечно.
В. ПОЗНЕР: По-немецки, видно, что-то удалось.
Р. ЩЕДРИН: Но немецкий язык более схож с русским, вы понимаете?
В. ПОЗНЕР: У вас есть сочинение для камерного струнного оркестра, которое называется «Величание». Вы очень любопытно сказали, что это вещь с подтекстом. И объясняете: «Это не просто славословие музыкальное, потому что в России как? Сначала величают, возносят человека до небес, а потом швыряют оземь, и как будто человека и не было. «Величание», в такой драматургии сделанное, — это типично для русской земли. Я даже могу песню привести: «Мы, Анисим, тебя сперва возвысим, посадим в терем, потом сбросим и обсерим». История, вот вы говорите, последних 75 лет вся состоит из этого. Но смотрите, вам, например, удалось избежать этого. И так же, скажем, Майе Плисецкой. Вас вознесли. Правда же? В России.
Р. ЩЕДРИН: Вы знаете, мы не держали власть и не занимались политикой, которая очень скользкое занятие.
В. ПОЗНЕР: Это конечно. Понятно.
Р. ЩЕДРИН: Она хорошо очень танцевала. Никто не подвергает это сомнениям.
В. ПОЗНЕР: Она не хорошо танцевала. Это не хорошо. Она танцевала волшебно. Хорошо — это неправильное слово.
Р. ЩЕДРИН: Для меня она вообще великая жар-птица.
В. ПОЗНЕР: И правильно. Так и есть. У вас есть недоброжелатели?
Р. ЩЕДРИН: Еще бы!
