Иногда он понимал, что эти голоса звучат в его воображении, но иногда он громко кричал им, чтобы они перестали, в конце концов осознавая, что единственный существующий голос принадлежит ему, и этот голос возвращался к нему эхом, отразившись от домов и фасадов магазинов, отскакивая от шлакоблочной стены мойки машин «Скрубба-Дубба», где он когда-то работал и где сегодня, тридцатого июня, он сидел, поедая большой неряшливый сэндвич с арахисовым маслом, студнем, помидорами и горчицей. Только его голос, отражающийся от домов и магазинов и, словно незваный гость, возвращающийся к нему в уши. Потому что по непонятной причине Поутенвилль опустел. Все куда-то ушли… Но ушли ли они на самом деле? Они всегда утверждали, что он сумасшедший, а это как раз подходящая мысль для сумасшедшего — о том, что все ушли из города и он остаются один. Но его взгляд возвращался к нефтяным резервуарам на горизонте, огромным, белым и круглым, словно низкие облака. Они были расположены между Поутенвиллем и дорогой на Гэри и Чикаго, и он знал, что он хочет сделать и что это — отнюдь не сон. Это было ужасно, но это не было сном, и он ничего не мог с собой поделать.
«Обжег пальцы, Мусор?»
Были ли это сны? Когда-то был жив его отец, и шериф убил его на улице прямо перед Методистской церковью, и с этим он должен прожить всю свою жизнь.
Его отец был у О'Тула, и там произошла какая-то ссора. Тогда Уэнделл Элберт выхватил револьвер и убил бармена, а потом пришел домой и убил двух старших братьев Мусорного Ведра, а заодно и сестру — да, Уэнделл Элберт был странным парнем с неважным характером, и ум у него поизносился задолго до того вечера, это вам любой поутенвиллец скажет, а еще он скажет вам, что яблоко от яблони недалеко падает — он убил бы и мать, но Салли Элберт с криком выбежала на улицу с пятилетним Дональдом (впоследствии известным под именем «Мусорного Бака») на руках. Уэнделл Элберт стоял на ступеньках парадного крыльца и стрелял им вслед. Пули визжали и отскакивали от дороги. Во время последнего выстрела дешевый револьвер, купленный им у негра в баре на улице Штата Чикаго, взорвался у него в руках. Осколки стерли большую часть его лица. Он побрел по улице, истекая кровью, крича и размахивая остатками дешевого пистолета. В тот самый момент, когда он подошел к Методистской церкви, подъехал шериф Грили на единственной в городе полицейской машине. Он приказал ему немедленно остановиться и бросить оружие. Вместо этого Уэнделл Элберт навел на шерифа остатки своего револьвера, и Грили то ли действительно не заметил, что ствол расщеплен, то ли
Он огляделся вокруг в поисках того, кто прокричал эти слова — похоже на Карли Йейтса или какого-нибудь мальчишку из его компании — правда, Карли не был больше мальчишкой, как и он сам.
Может быть, теперь он станет просто Доном Элбертом, а не Мусорным Баком. Ведь стал же Карли Йейтс Карлом Йейтсом, торгующим машинами в фирменном магазине «Крайслер-Плимут». Правда, Карл Йейтс куда-то делся,
Он уже больше не сидел у стены «Скруббы-Дуббы» — он уже прошел милю или даже больше по шоссе № 130 на северо-запад. Поутенвилль теперь расстилался под ним внизу, словно масштабная модель для детской железной дороги. Нефтяные резервуары были теперь всего лишь в полумиле от него. В одной руке он нес набор инструментов, а в другой — канистру с пятью галлонами бензина.
После смерти Уэнделла Элберта Салли Элберт нашла работу в поутенвилльском кафе, и время от времени, в первом или втором классе, ее единственный оставшийся в живых ребенок, Дональд Мервин Элберт, стал поджигать чужие мусорные баки, а потом убегать.
Только когда он перешел в третий класс, взрослые обнаружили, кто это делает, и тогда появился шериф, старина Грили, и, наверное, так и получилось, что человек, пристреливший его отца у Методистской церкви, стал его отчимом.
