сложно поверить в то, что я каким–то образом имею отношение к этой комнате, хоть и
отдаленно по линии своего отчима. Здесь накрыт континентальный завтрак и я толкаю
тележку, полную раздаточного материала, но нигде не вижу Беннетта. Я улыбаюсь, кивая
людям рядом, и прохожу несколько огромных мраморных колонн. Глядя вверх на
затейливые люстры, я вновь пребываю в восторге. Я вхожу в зал – Господи Иисусе!
Нора была права. Атмосфера накалена. Помимо непревзойденной способности Беннеттом
воздействовать на обстановку, эта встреча Департамента иностранных дел в формате
круглого стола отличается как день и ночь от того, что я видела в Бостоне. Он прямо здесь,
его низкий голос вибрирует, когда он смеется и окружающие его также от души смеются
над чем–то, что он сказал. Я стараюсь не глазеть на него или кто–то еще. Достаточно того,
что с каждым шагом пробка в заднице напоминает мне, как он чувствовался во мне вчера –
сегодня утром.
– Вам помочь? – спрашивает меня еще одна сотрудница.
– Спасибо, – говорю я, собрав кучу раздатки, которую она берет на ближайший стол, где
несколько высокопоставленных лиц сидят и беседуют.
Единственный раз, когда я позволила себе взглянуть туда, где стоит Беннетт, и в тот
момент он как будто читает мои мысли и поднимает взгляд, встречаясь с моим. Он
улыбается мне. Сразу же, мои мысли рассыпаются, словно колода карт, брошенная в
воздух, и мое лицо вспыхивает.
Оливер останавливает меня.
– Доброе утро. Дай мне немного.
– Эй. Как я справляюсь? – Я киваю двум сенаторам, которые остановились около меня,
прося у меня раздатку.
– Потрясающе. Мы могли бы начать вовремя. – Он кому–то машет рукой, его взгляд
возвращается обратно ко мне. – Ты будешь работать с той частью зала. Я возьму на себя
вход и эту часть помещения. – Он наклоняет голову в сторону группы, что–то раздраженно
шепчущей.
– Давай лучше ты. – Я протягиваю ему пачку документов, а затем убираю тележку в
сторону, занимая свое место в то время, как свет гаснет. Женщина представляется как
профессор в области международных финансов Джорджтаунского университета и
рассказывает о торговой политике США с Кубой и Карибским бассейном.
Десять минут спустя, прислонившись спиной к стене, я вижу, как Беннетт благодарит
модератора и начинает произносить свою речь. Помимо законодателей и прессы,
присутствующие здесь – профессионалы высокого уровня – иностранные официальные
лица с переводчиками, лоббисты, руководители компаний. Мне показалось или я
привыкла к тому, что откровенность разговора лавировала, как говорится «на лезвии
ножа», пока не заметила, как в зал входит Джексон Картер.
Я не верю своим глазам. Если бы я могла слиться со стеной и превратиться в лужу, то я
определенно бы так и сделала. Он что–то говорит Оливеру, а затем садится около дальней
стены. Я молюсь, чтобы он меня не заметил. И затем я выдыхаю от облегчения – Картер
не узнал бы меня, даже если бы я сидела с ним рядом. Я в одежде – на мне нет маски и
темного парика. Какая странная мысль, затем я оглядываю комнату и я понимаю, зачем
необходима вся эта шпионская чушь в Доме.
В прошлую субботу я видела лицо Джекса, но все члены клуба в Доме носили различные
варианты масок и капюшонов. По правде говоря, оглядывая членов конгресса,
находящихся передо мной, я бы не смогла никого узнать. И будем надеяться, что ко мне
это также относится.
Мой телефон гудит, и я сжимаю челюсти. Я забыла его выключить. Я направляюсь к
выходу и намерена просто отключить этот чертов аппарат... погодите, это Брук. Она
написала мне.
Глава 9
ДВУХ ЗАЙЦЕВ ОДНИМ ВЫСТРЕЛОМ.
Беннетт был занят на заседании круглого стола, поэтому я спешу домой, не видясь с ним
остаток дня. Каждый час я звонила Брук, беспокоясь и чтобы быть уверенной, что с ней
все хорошо – настолько хорошо, насколько она может быть, когда ее жизнь выходит из–
под контроля. Мы уже столько пережили, росли вместе и ходили в одну и ту же школу,
наши первые страдания и расставания. А теперь... это.
Открываю входную дверь, ожидая найти соседку на диване рыдающей навзрыд. Я иду по
следу ее разбросанных вещей, который начинается уже в коридоре. Ее сумка на столе.
Одна туфля радом, вторая валяется около стены.
– Брук? – зову я, но ничего не слышу в ответ. Я иду по коридору и захожу в ее комнату.
Она поворачивает свое зареванное лицо ко мне, оставаясь лежать, свернувшись калачиком.
– Эй, – говорю я, входя в ее комнату. – Как ты?
– Я больше не вою.
– Но как ты себя чувствуешь? – Я склоняюсь над ней, подбирая использованные носовые
платочки и бросаю их в кучу на тумбочке.
– В полном раздрае, – говорит она, всхлипывая. Она вытирает рукавом нос, и я сажусь на
кровать рядом с ней, не желая раздражать или давить на нее. Я протягиваю ей чистый
