Пока я пишу это, на столе передо мной лежит еще одна книга. Название ее — «Забвение и ренессанс. Новый взгляд на романы Питера Кокерилла». Это недавняя работа, опубликованная в этом году издательством Кембриджского университета, редактор — аж сам профессор Ричард Вилкс из венецианского Университета Ка-Фоскари. Я приметил эту книгу на сайте издательства КУ и в итоге купил ее из любопытства, невзирая на обложечную цену в несусветные сто двадцать фунтов. Кто бы мог подумать после вечера, который я провел в обществе Питера Кокерилла в ноябре 1982-го, что почти сорок лет спустя его романы по-прежнему будут переиздаваться, а ученые со всего мира станут о них писать? Я бы, к примеру, о таком подумать мог вряд ли.
Так или иначе, один очерк в этом сборнике привлек мое внимание особенно. Он навел меня на мысль кое о чем другом, для меня неожиданном: его романы, судя по всему, обрели причудливую популярность у читателей из поколения зумеров. Это в особенности касается последнего — «Моей невиновности». (Хотя, конечно, много разговоров о том, можно ли его вообще считать «романом».) И, похоже, молодым читателям в его книгах особенно созвучна некая специфическая ностальгия.
«Слово „анемоя“, — сообщал мне автор этого очерка, — изобрел несколько лет назад писатель Джон Кёниг в книге „Словарь смутных печалей“[73]. Он предложил его для обозначения „ностальгии по временам до твоего рождения“ — явления, которое он все чаще наблюдал среди молодежи, чья тоска по идеализированным 1990-м, свободным от всякой тревожности и смартфонов, к примеру, начала проявляться в навязчивых просмотрах американского комедийного сериала „Друзья“. У Кокерилла в фокусе ностальгии — десятилетие перед Второй мировой войной, когда его мать была еще ребенком или девочкой-подростком. Конечно, в этом случае ностальгия Кокерилла тесно переплетена с его сильной — кто-то сказал бы „одержимой“ — привязанностью к матери Бетти. Но одним этим не объяснить страсть его взгляда, устремленного назад, его жажду той эпохи, с какой у него не могло быть никаких личных отношений, — 1930-е, десятилетие, которое он идеализирует как последнее, когда британцы имели хоть какую-то осмысленную связь с доиндустриальным веком, и последнее, в котором существовала „подлинная“ британская народная культура, прежде чем загрязнил ее надвигавшийся наплыв американской народной потехи».
В той же книге несколько очерков рассматривают «Адское вервие» — тот самый роман, который только-только был опубликован, когда Кокерилл приходил на встречу с нами в Святой Стефан. Есть в той книге и ностальгия — не по десятилетию, предшествовавшему его рождению, а на сей раз по тому, которое он мог смутно помнить, а именно по 1950-м. (Кокерилл родился в 1948-м.) Но «Адское вервие» — книга сложная, в ней вымысел смешан с автобиографическими элементами. Сюжет в общих чертах, судя по всему, опирается на факты: в начале 60-х Кокерилл и его семья жили, вроде бы всем довольные, в маленькой глостерширской деревне. Отец Питера Джордж, церковный староста и увлеченный историк тамошних мест, был центром тяготения местной общины. Жену Джорджа устраивала роль домохозяйки и матери. Но тут в деревне объявилось новое лицо — молодая женщина, незамужняя, привлекательная, писательница и журналистка. За пару недель Джордж завел с ней роман, а вскоре после они отбыли вместе в Лондон. Все сложилось так быстро, что мало кто понял, что вообще произошло. Но мирная сплоченная семья, несомненно, распалась и исчезла, и с тех пор мать растила Питера одна. Отец его тем временем почти тотчас пожалел о своем решении, однако же, будучи совершенно влюбленным в свою новую пассию и позволяя ее гораздо более сильной натуре править своею, он делался все более несчастным, пока несколькими годами позже не стало известно, что он умер в Лондоне в их нищенской однокомнатной квартирке в Бетнал-Грин, — умер от какой-то необъявленной изнурительной болезни, а это означает, что умирал он, по всей вероятности, от раскаяния, от разбитого сердца.
В романе Кокерилл пересказывает всю историю в беспощадных подробностях. Это болезненная и трогательная попытка изжить семейную травму, отравившую ему детские и юношеские годы. Впрочем, такой привлекательной Эмерику и его приверженцам книга эта показалась своей мощью консервативной аллегории. Отец (ему было придано другое имя) — воплощение традиции, преемственности, семьи, Церкви. Любовница (с действительным именем), которая пишет для «Нового сановника»[74] и сочиняет полемическую статью о сексуальной свободе, олицетворяет собой силы прогресса, современности и потребительства — иначе говоря, то, что сам Кокерилл терпеть не мог. В конце романа ее постигает рок, неожиданный и ужасающий, по причине чего роман считают женоненавистническим.
Как раз из этой странной горестной книги Кокерилл и читал нам в покоях Эмерика Куттса в тот ноябрьский вечер 1982 года. Но начал он тогда не с изложения самого романа, а с песни, которая его вдохновила.