Литус сидел у могилы, на которую в прошлом году он затащил здоровенный камень, и больше всего хотел упасть лицом вперед на холодную весеннюю землю, опутанную стеблями прошлогодней травы, и забыться. Десять лет Сенекс был рядом с ним, а сказал что-то осмысленное только перед самой смертью. Да и то Литус его не понял. Сколько он всего не понял? Многое. Что за паутина Ордена Смерти? Что за странный кто-то, кто носит имя, но не называется им, или наоборот? Кому отрезали уши? Что записывают трусы? О каких трех ведьмах говорил Сенекс? Почему его, бастарда Эбаббара, ударил в спину принц Лаписа, если Литус сражался честно? И ведь Игнис Тотум всегда казался ему достойным парнем. В прошлом году тоже уступил в последнем поединке, был расстроен, но улыбнулся так открыто, что впервые Литус захотел хоть кого-то назвать другом. А теперь ударил бастарда в спину. Или так и положено с бастардами? Крепко ударил, Литус даже как будто чувств на секунду лишился. От боли в глазах помутилось. Язык себе прикусил, чтобы не закричать. А Игнис словно и сам ошалел от собственного поступка. Ошалеешь тут, дурная слава на всю Анкиду, и ради чего? Ни доблести, ни радости, ни прибытка. Не иначе как в голове у Игниса помутилось. Главное, чтобы не умер. Вот в голове у матери Сигнума помутилось, когда был убит его отец, и пяти лет она после этого не прожила. Или все-таки не навсегда сошел с ума принц Лаписа? Тем же вечером стоял под дождем у дома Литуса, держал в руках кнут по древнему каламскому обычаю. Интересно, кто его надоумил? Женщина красивая с ним приходила, очень красивая, неужели и в самом деле королева Лаписа? Никогда не видел ее вблизи. Слышал разговоры, что среди всех королей король самого маленького королевства – самый гордый. Как же не быть гордым, если рядом с тобой такая женщина? Если бы все королевы были такими, то лишь одно и осталось бы – стать королем. Нужно только подобрать королевство без присмотра и уговорить его подданных. Предъявить им серебряные кубки, что ли? Третий уже в его мешке, хоть и настучал он по больной спине, пока Литус торопил коня кирумскими перелесками. Хорошо, что заживает все быстро. Заживать-то заживает, но боль-то никуда не девается. Едва не упал второй раз, когда стал затягивать тканью бок. И потом, когда пришлось выйти к полоумному принцу во двор, тоже едва не упал, хотя и не обнимал его принц, Литус сам обнял принца, чтобы быстрее завершить всю эту мерзость, что случилась с ним по неизвестной причине. Или судьба у него такая? И ведь спешил только что, затемно выехал из постоялого двора, чтобы на заре быть у могилы Сенекса, а теперь сидит и выцарапывает на базальтовом валуне имя старика.
– Это кто такой? – вдруг раздался удивленный голос за спиной.
Литус вскочил на ноги, едва не вскрикнул от пронзившей бок боли и обнаружил на тропе того, кого ожидал увидеть меньше всего. На желтоватом муле сидел угодник. Самый настоящий, ни здоровяк, ни доходяга, ни юнец, ни старикашка, так – седая аккуратная бородка, гладкое лицо, бодрые глаза, но усталые веки, обветренные кисти рук на уздцах мула, но прямые плечи. Серый балахон, короткие волосы – светлой паклей, колпак на спине, из-под балахона – ободранные ножны простенького меча и новые сапоги. В руке жердина еловая – длиной в полдюжины локтей, на конце растопырка из сучьев да оголовок заточен. Угодник, как есть угодник, редко они забредали в Эбаббар, так редко, что и удивиться Литусу не удавалось, да и когда было удивляться, если день и ночь проводил он или в гимназиуме, или в хранилище свитков дворца?
– Никак бедолага Сенекс? – спрыгнул с мула угодник и подошел к могиле. – И давно? В прошлом году? Вот ведь, маловато прожил, чуть за семь десятков. Хорошо хоть на родной земле похоронен. И пусть на шаг, а все родная. А когда-то вся эта земля была каламской. До самых гор. Точно говорю. И дорога не по берегу шла, а в лиге к северу, по высоте. И теперь, наверное, не до конца камень трава затянула. Эх, Сенекс, Сенекс. А я ведь мальчишкой его помню. Он сначала на эбаббарской пристани на побегушках был, сирота ведь, но потом стражником на северной башне. А уж годам к сорока стал мастером стражи. Не всего Эбаббара, конечно, только той же северной башни, зато там и прослужил до пятидесяти лет. Семьи, правда, так и не слепил никакой. А уж после я его не видел. Умнейший был калам, умнейший. Из тех, кто видит много, понимает еще больше, а языком не треплет. Ну, точно он. Я другого Сенекса в Эбаббаре и не знал никогда. Он ведь любил нос почесать да за мочку уха себя подергать?
– Росли вместе? – спросил Литус. Никак не походил угодник на древнего старика. Сенекс-то явно был старше его лет на десять, а то как бы и не на двадцать.
– Росли? – хохотнул угодник. – Нет, приятель. Я уж давно не расту. Я его молочными тянучками угощал, уж больно смышленым был паренек.
– Так сколько же тебе лет? – вытаращил глаза Литус.
