Если интеллигентов, честно (а порой и самоотверженно, как доктора, спасавшие больных заразными болезнями, рискуя собственной жизнью) служивших народу, Энгельгардт уважал, то к другим представителям этой прослойки, претендовавшей на титул "мозга нации" (есть и другое мнение о ней: "это не мозг нации, а..."), он относился скептически, а иной раз иронически, подчас саркастически. Особенно это относилось к беспринципным и продажным журналистам, которых его союзник Салтыков- Щедрин считал информационной обслугой "хищников" и презрительно называл "пенкоснимателями". (О них подробнее будет сказано в последней главе этой книги.) К тому времени российская буржуазия ещё не успела вырастить "звёзд" публицистики, и большинство её "работников пера" были беспринципными мало образованными, зато много мнящими о себе прихлебателями, готовыми любое позорное деяние хозяев представить в благопристойном виде, сегодня утверждать одно, завтра другое, прямо противоположное, в чём и уличал их Энгельгардт. Но, формулируя своё к ним отношение, он начинает с признания, похожего на покаяние:
"Улегшись в постель, я долго не мог уснуть; всё думалось, сколько перемены в два года, и какая радикальная перемена! Три года тому назад я жил в Петербурге, служил профессором, получал почти 3000 руб. жалованья, занимался исследованиями об изомерных крезолах и дифенолах, ходил в тонких сапогах, в панталонах на выпуск, жил в таком тёплом доме, что в комнатах можно было хоть босиком ходить, ездил в каретах, ел устрицы у Эрбера, восхищался Лядовой в "Прекрасной Елене"; верил тому, что пишут в газетах о деятельности земств, хозяйственных съездов, о стремлении народа к образованию и т. п. С нынешней деревенскою жизнью я был незнаком, хотя до 16 лет воспитывался в деревне. Но то было еще до "Положения", когда даже и не очень богатые помещики жили в хоромах, ели разные финзербы, одевались по-городски, имели кареты и шестерики. Разумеется, в то время я ничего не знал о быте мужика и того мелкого люда, который расступался перед нами, когда мы, дети, с нянюшкой, в предшествии двух выездных лакеев, входили в нашу сельскую церковь. Затем я прослужил 23 года в Петербурге, откуда только иногда летом ездил для отдыха к родным в деревню. Вообще с деревней я был знаком только по повестям, да и то по повестям, рисующим деревенский быт до "Положения", о крестьянстве же знал только по газетным корреспонденциям, оканчивающимся "отрадно" и пр. Я верил, что мы сильно двинулись вперёд за последнее десятилетие, что народ просветился, что всюду идёт кипучая деятельность: строятся дороги, учреждаются школы, больницы, вводятся улучшения в хозяйстве. Всему верил, даже в сельскохозяйственные съезды, в сельскохозяйственные общества; сам членом в нескольких состою.
А теперь я живу в деревне, в настоящей деревне, из которой осенью и весной иной раз выехать невозможно. Не служу, жалованья никакого не получаю, о крезолах и дифенолах забыл, занимаюсь хозяйством, сею лён и клевер, воспитываю телят и поросят, хожу в высоких сапогах с заложенными в голенища панталонами, живу в таком доме, что не только босиком по полу пройти нельзя, но не всегда и в валенках усидишь, - а ничего, здоров. Езжу в телеге или на бегунках, не только сам правлю лошадью, но подчас и сам запрягаю, ем щи с солониной, борщ с ветчиной, по нескольку месяцев не вижу свежей говядины и рад, если случится свежая баранина, восхищаюсь песнями, которые "кричат" бабы, и пляскою под звуки голубца, не верю тому, что пишут в газетах о деятельности земств, разных съездов, комиссий, знаю, как делаются все те "отрадные явления", которыми наполняются газеты, и пр. Удивительная разница! Представьте себе, что человек не верит ничему, что пишется в газетах, или, лучше сказать, знает, что всё это совсем не так делается, как оно написано, и в то же время видит, что другие всему верят, всё принимают за чистую монету, ко всему относятся самым серьезнейшим образом!"
