Лично мне, наверное, рассказ Энгельгардта о нежелательных гостях, интересующихся всем и вся о персоне, находящейся под подозрением (даже под надзором), понятен больше, чем другим. В 1968 году попал я под маховик карательной машины и стал «жертвой политических репрессий». Пришлось мне провести три года «далеко от Москвы» и потом ещё семь лет жить на копеечные заработки от всяких временных работ, потому что на постоянную работу меня нигде не принимали, без объяснения причин. Помню первый день, когда я вернулся в Москву. В квартиру, где у меня была крохотная комнатка, годами никто без вызова не заглядывал. А тут один за другим, с интервалом в два часа, заявлялись электромонтёр, сантехник, работник почты, наконец, участковый милиционер, и всем нужно было меня видеть. В следующие дни соседи рассказывали мне по секрету, что их тоже навещали и расспрашивали обо мне. Потом визиты стали пореже, я к ним привык. Но стоило произойти в стране чему-либо чрезвычайному, как интерес ко мне, хотя я жил тихо и скромно, усиливался. В день, когда стало известно о смерти Брежнева, у меня снова перебывало несколько незваных гостей. Только после смерти Андропова я почувствовал, что такой навязчивый интерес ко мне вроде бы утих. Вот как бывает.
Энгельгардт, конечно, понимал, что бывает и хуже. Правда, мужики и бабы всего лишь подозревают, не фальшивомонетчик ли их барин. Полиция доискивается только одного: не замышляет ли он что-нибудь против государственной власти. Ну, остаётся ещё неизвестным, что отвечали крестьяне и крестьянки на вопросы дознавателей, как этот сорокалетний мужчина, известный жизнелюб, ведёт себя «насчёт женского пола». А так (по разъяснению Чайковского финала его Четвёртой симфонии) «Жить всё-таки можно!» Точнее, жить-то и нельзя, а существовать между молотом и наковальней – можно.
На этот важнейший вопрос в науке до сих пор нет однозначного ответа. Ещё Евгений Онегин, пытаясь разобраться в нём, читал Адама Смита
Правда, это его толкование не встречало понимания даже у самых близких его родных:
