Хотя, он, конечно догадывался, по какой причине вынужден сейчас страдать, так как сотрудница, которая ведала всей этой кухней уже давно добивалась его благосклонности и мечтала утащить в койку.
Но условно-молодая, немного кривоногая, и, если быть честным до конца, изрядно стервозная, мисс Пеннимани никоим образом не привлекала такого утончённого и избалованного плэйбоя, как мистер Найджел Грин.
И, убедившись в том, что заполучить его в качестве охотничьего трофея ей не светит, она начала мелко и подленько мстить.
Из воспоминаний его выдернул странный вопрос толстячка, прозвучавший с какой-то непонятной подковыркой:
— А супругу вашу, случаем, не Варварой зовут? — и гаденько так ухмыльнулся.
— Я не женат, — агент холодно поставил на место потерявшего берега плебея, — но это и к нашему с вами делу касательств никаких не имеет. Скажите мне лучше, вы собрали запрошенную в последней шифрограмме информацию?
— Не сказать, что так уж и всю, — начал толстячок, — но, кое что, конечно я вам нарыл, — и выжидательно уставился на Найджела.
— Выкладывайте, — приказал мистер Грин.
И начался тягучий разговор, с недомолвками и увиливаниями. Цукерман оказался весьма тяжёлым собеседником, скользким типом, и очень себе на уме. И информацию из него приходилось тянуть, чуть ли не клещами. Кроме того, за каждую её крупицу это меркантильное ничтожество требовало денег. Пусть и небольших, но часто.
И Найджел с некоторым удивлением поймал себя на том, что та пачка ассигнаций, которой, как он надеялся, ему хватит на неделю роскошной жизни в этом захолустье, похудела в процессе этого разговора, больше, чем на треть…
— И, наконец, самая мякотка, — заговорщическим шёпотом прошепелявил Аркадий Исаакович. Он вертел в своих толстеньких пальчиках вилку, на которую был нанизан огрызок эрзац-сосиски, и бросал на неё, на сосиску, жадные взгляды.
Найджелу на миг показалось, что это какой-то людоед смакует плохо сваренные пальцы очередной жертвы. Его даже слегка передёрнуло от этого.
— Что есть мякотка? — обалдело спросил он… И тут же грустно подумал:
— Да, даже владение редчайшим рязанским акцентом не гарантирует полного понимая… Что у них за язык? Варвары, как есть, варвары…
— Мякотка, — толстяк отправил в рот бледную сосиску и блаженно зажмурился, пережёвывая её плоть, — мякотка, это самое вкусное, самое мягкое, самое нежное… — и закатил глаза, видимо от нахлынувшего на него наслаждения, порождённого вкусом пережёвываемой сосиски.
— Понятно, так что за мякотка? — спросил Найджел без особой надежды на результат, одновременно отправляя в рот последний кусочек пресного бифштекса со вкусом картона, который бармен как раз и назвал словом «котлетка».
И тут же агента посетила грустная мысль о том, что эта котлетка и мякотка, о которой только что говорил его осведомитель, это, наверняка, антонимы.
— Что за мякотка? — переспросил толстячок, плотоядно улыбаясь, — а вот!
Он жестом балаганного фокусника извлёк, казалось, из воздуха, бумажный прямоугольник и, словно крупье, сдающий прикуп, шлёпнул этот прямоугольник на стол. Белой стороной вверх.
— Что это? — спросил мистер Грин, которого общение с этим сальным мужичонкой уже изрядно утомило.
— Пятьсот рублей, — выдохнул Аркадий Исаакович, шалея, наверное, от собственной наглости, — пятьсот рублей спасут отца русской демократии!
— А что, — искренне удивился Найлжел, — в России разве демократия? Тут же монархия, не?
— Не парьтесь — совсем уж панибратски посоветовал ему Цукерман, — это присказка такая, древняя… А вы иностранец, вам не понять… Так что, гоните пятихатку, и получите желаемое.
Чтобы побыстрее закончить этот тягостный разговор, Найджел был готов выложить и больше.
Поэтому, не сводя глаз с бумажного прямоугольника, надёжно прижатого потной ладошкой Аркадия к столешнице, он зацепил в кармане купюру, и извлёк её на свет божий.
Как это ни странно, это была как раз пятисотрублёвая купюра. Он бросил её перед толстячком.
Тот недоверчиво поглядел на деньги, а потом лихо перевернул бумагу, которую прижимал к столу.
Найджел посмотрел на фотографию. Да, это была фотография.
И с этой фотографии на агента смотрела прекрасная девушка с недлинными светло-русыми волосами, затянутая в военный мундир бирюзового цвета.
И глаза. Её глаза. Их цвет гармонировал с цветом её френча.
И Найджел буквально утонул в омутах её глаз. Он смотрел на этот фотопортрет жадно, не отрываясь, и лишь вскользь отметил, что толстячок сгрёб купюру, и встал со своего стула.
— Ну, бывайте, господин Лоханкин, — ухмыльнулся Цукерман, — там рядом листочек, так на нём написано, кто это и где искать… — и исчез из поля зрения агента.
А Найджел даже не двинулся с места. Он продолжал пожирать жадным взглядом портрет прекрасной незнакомки…
Титаническим усилием воли агент 007 заставил себя отвлечься от созерцания небесной красоты женщины, запечатлённой на фотографии. Несколько раз тряхнув головой, он, всё-таки, вернул себе способность соображать относительно рационально.
