В осуждающем тоне Чаудхури несложно различить колониально-викторианские предрассудки. В описании Чаудхури «адда» – это, во-первых, сама праздность, она указывает на летаргию духа. «В остром противоречии с демонической энергией, заметной в спешке на рандеву, – пишет он, – медлительность самого действия поразительна». Во-вторых, практика «адды», на его взгляд, выдает недостаток индивидуальности, наличие «стадного инстинкта». Он пишет так: «Я не понимал этого поведения до 1922 года, когда впервые прочитал „Социальную психологию“ Макдугалла, где нашел ясно очерченное и должным образом подчеркнутое различение между социальным и стадным инстинктом. Усилив свой критический арсенал благодаря этой книге, я начал называть ведущих стадный образ жизни уроженцев Калькутты „быками Гальтона“, то есть быками африканского Дамараленда. Кажется, будто эти животные даже не подозревают о существовании других, но, будучи отделенными от стада, проявляют явные признаки беспокойства»[501].
В-третьих, «адда» означала для Чаудхури отсутствие контролируемой социальности, которой, по его мнению, может достичь только человек с развитым чувством индивидуальности. У жителей Калькутты была «адда», потому что у них «было очень мало» того, что Чаудхури понимает под термином «общественная жизнь»: «Никаких послеполуденных или вечерних приемов, званых обедов, домашних ужинов, никаких танцев – ничего, что оживляло бы их существование». И наконец, «адда», согласно Чаудхури, враждебна буржуазному чувству дома. «Мощный стадный инстинкт жителей Калькутты практически убил семейную жизнь. У них нет такого обычая, чтобы мужчина вечерами сидел со своей женой и детьми. Едва ли возможно застать их дома в любой момент, подходящий для телефонного звонка, потому что день их делится на три больших выхода – утренние блуждания в поисках ненавязчивой болтовни, дневное пребывание в конторе и систематическое пребывание в компании по вечерам». Очевидно, что Чаудхури высоко ценит и не находит в жизни своих современников в Калькутте знаменитой триады буржуазного стиля жизни дом – работа – отдых, с помощью которой многие учебники по социологии и пытаются описать модерность. Тексты Чаудхури напоминают нам, что такая триада была как минимум объектом желания, если не практики, в жизни модерной Бенгалии. Критика Чаудхури не экзогенна, он видит картину изнутри.
В тот же период, в 1950-е годы, когда Чаудхури опубликовал свое разоблачение «адды», Буддхадев Бозе написал эссе на эту же тему. Едва ли можно представить себе два более противоположных по тону текста. Два первых абзаца статьи Бозе достойны цитирования целиком, хотя бы для того, чтобы зафиксировать тонкую природу привязанности, которую испытывали многие бенгальские интеллектуалы в отношении института «адды»:
Я не пандит, я не знаю этимологии этого слова. На слух оно не санскритское, [а] мусульманское. Если мы его хиндизируем и назовем «сабха», оно потеряет всё. Если англизируем и назовем
Бозе в своем тексте отчетливо говорит, что «они» в его описании – это исключительно бенгальцы. Он идет дальше и подобно Нрипенде Кришне Чаттопадхаю, которого я уже цитировал, буквально натурализует саму эту практику, видя в ней отражение мягкой аллювиальной почвы Бенгалии:
