Братство в схеме Локка вытекало из возникновения частной собственности и политической смерти родительской/отцовской власти. Концептуальная история модерной патриархальности в бенгальском национализме отличается от Локковой схемы в этих ключевых моментах. Хотя частная собственность и была условием возникновения нового братства, воображаемого бенгальскими националистами, в их философии никогда не предполагалось требования, чтобы политическая власть отца была уничтожена, прежде чем братский договор сможет вступить в силу. Братство в трактате Локка основано на том же принципе/мифе, что лежит в основе гражданского общества – мифе о договоре. Братство в бенгальском национализме понималось скорее как реализация природной, а не договорной солидарности. Европейские буржуазные предпосылки, рассматривающие автономную личность, укорененную в личном интересе, контракте и частной собственности, в Бенгалии подчинялись такому «природному» братству. Желание модерной патриархальности у бенгальцев (мужчин) логически вытекало из отказа от модели «индивида-собственника» в философии Локка[605]. Тем самым история этого национализма позволяет нам анализировать колониальную модерность, которая была тесно связана с европейской модерностью, но не воспроизводила автономного «индивида» европейской политической мысли как воплощение своего собственного желания. Это заставляет задать несколько ключевых вопросов относительного того, как в такой модерности следует мыслить место либерализма. Я вернусь к этому вопросу в конце этой главы и в Заключении к книге. Но осмыслять эту модерность как неполно-буржуазную или же просто как компенсаторную реакцию на колониальное правление, или отвергать ее как не более чем идеологическую уловку для маскировки грубых фактов эксплуатации, угнетения и жестокости в бенгальском обществе означает значительно сокращать пространство для исторического анализа.
Должен прояснить, что я ни в коей мере не защищаю то, что пытаюсь прояснить на этих страницах. Многие из националистических конструктов, обсуждаемых здесь, уже давно устарели и утратили свою полезную сущность. Более того, как я возьму на себя смелость показать, они доказали свою недейственность почти сразу после того, как были обрисованы. Но это конструирование оказалось успешным в проработке ряда жизненных практик вокруг своих центральных понятий, и этот процесс продолжался еще долго после наступления XX века. Современная критика справедливо вгоняет последний гвоздь в гроб воображаемого мира, лежавшего в основе бенгальской литературной модерности, но она не должна при этом отрицать те жизненные практики, которые однажды стали исторически возможными благодаря этой модерности.
Чтобы написать историю отказа бенгальцев от признания ценности гражданского общества, появление которого стало следствием колониального правления, мне следует начать с подробного рассказа о некоторых стратегиях, с помощью которых бенгальские мужчины строили свою жизнь в условиях британского правления задолго до появления модерного национализма. Донационалистические представители высшей индуистской касты, работавшие для британцев и вместе с ними в первые десятилетия XIX века, обладали отчетливо выраженным прагматизмом, который помог им приспособиться к некоторым значимым изменениям в стиле жизни, вызванным британским правлением. Этот прагматизм оформился как ответ на вопросы повседневной жизни, в особенности на те, которые были связаны с ритуальными обменами, которые мужчины из высших классов должны были, как ожидалось, совершать и с богами, и с предками по мужской линии своих семейных кланов. Этот прагматизм в общем виде описан в книге Бхабаничарана Бандиопадхая «Каликата камалалайя»[606], опубликованной в 1823 году. Бхабаничаран, брамин, издававший влиятельный журнал новостей «Самачар чандрика», был светилом «публичной сферы», зарождавшейся в Калькутте в этот период.
«Каликата камалалайя» (далее – КК) написана в форме диалога между «городским жителем», брамином, живущим и работающим в Калькутте, и «чужеземцем», недавно приехавшим из провинции, взаимодействующим с городом с определенной долей тревоги и трепета. «Я слышал, что в Калькутте многие люди отказались от надлежащих правил поведения», – говорит чужеземец. Правда ли, говорит он, что они слишком рано едят, «проводят весь день за работой», поздно возвращаются домой и ложатся спать сразу после вечерней трапезы?[607]. Перечень его жалоб был длинным. Он говорит, что слышал, будто представители высших каст в Калькутте забыли обо всех правилах, предписанных их кастам:
