Провинциализируя Европу полностью

Весь этот пассаж может служить примером модерного разговора о том, что бенгальцы называют «атмията» (родство, принадлежность к какому-то роду). Эта принадлежность очень ценилась Тагором и другими модерными писателями[360]. Заметьте, как в рассказе Калиани Датты проступает субъектный голос, абсолютизирующий модерного и реляционного (relational) субъекта родства, и делает он это, помещая само ощущение обязательства в родственных отношениях выше интереса или поверхностной социальной формы. Индумати/Калиани Датта – в данном случае два этих голоса неразделимы – очевидно, проводят различие между поддельным проявлением родственного чувства и личность индивида, поскольку его следует требовать от любого члена родственной группы, без ссылок на различия в их индивидуальных особенностях. И все же такой язык позволяет взывать к привязанности другого человека таким образом, какой, строго говоря, был бы невозможен в контексте типично экспрессивистского индивидуализма, где чувства, если они уже однажды умерли в отношении конкретного человека, далее считаются неподлинными, лицемерными. Субъект этого эмоционального перехода принадлежит модерну, но, как я уже говорил, он не похож на буржуазного европейского индивида, вписанного в типичный треугольник взаимных привязанностей нуклеарной семьи[361]. Я не утверждаю, что этот идеализированный субъект родства – это непременно модерная конструкция. Модерным здесь является то, как появление публичной сферы открывает пространство в общественной жизни для модерного субъекта расширенной системы родства, бок о бок со сферой возможного юридического вмешательства и идеей индивида – носителя прав.

Итак, субъект бенгальской модерности, демонстрирующий волю к тому, чтобы засвидетельствовать и описать угнетение – это по своей сути множественный субъект, чья история включает значимые моменты сопротивления и несговорчивости, если подходить к ней с позиций секулярного анализа, корни которого лежат в самопонимании субъекта европейской модерности. Таким образом, мы можем интерпретировать авторскую позицию Калиани Датты двояким образом. И в роли автора, и в личном качестве, создавая свой текст, она, вполне возможно, действует как гражданин-субъект, участвующий в борьбе за демократию и социальную справедливость в семейной сфере. В том же ключе можно прочитать ее работу как еще одну главу в биографии/истории некоторой более масштабной коллективной сущности, такой как «бенгальские женщины среднего класса», или «бенгальские бхадрамахила» (так называют женщин респектабельных сословий). Но и в ее работе, и в других текстах, благодаря решимости засвидетельствовать страдание, характерной для модерного движения за социальную справедливость, задокументированы также «практики себя», отсылающие нас к иным способам быть учтивым и гуманным. Когда эти практики себя переводятся в политику или на язык политической философии, которой мы обязаны европейской интеллектуальной традиции, то всегда остается некоторый интеллектуально не улавливаемый остаток. Само колониальное горнило, в котором рождалась бенгальская модерность, гарантировало невозможность исторического объяснения рождения этой модерности без воспроизводства того или иного аспекта европейских нарративов модерного субъекта – ибо европейская модерность присутствовала при рождении бенгальской. Колониализм гарантирует Европе – либеральной или марксистской – этот приоритет. Все, что историк колониальной модерности – профессионально освоивший (европейское) искусство историзирования – может сделать сегодня, это наполнить новой энергией слово «рождение», придав ему всю ту двигательную силу ницшеанской мысли, которую оживил для нас в последние десятилетия Мишель Фуко[362]. Увидеть в рождении генеалогию, а не четко определенную исходную точку, сделать видимым, как сказал Ницше, инаковость обезьяны, которая всегда стоит на пути любой попытки проследить происхождение человека непосредственно от Бога, – значит поднять вопрос отношений между разнообразием жизненных практик или жизненных миров и универсализирующими политическими философиями, являющимися глобальным наследием Просвещения[363]. Работа Калиани Датты «Байдхабья кахини» может рассматриваться как часть архива рождения гражданина-субъекта в Бенгалии. Место рождения находится там, где свидетельства угнетения вдов, спрятанные в закоулках семейных воспоминаний, возвращаются в публичную сферу для всеобщего обсуждения и распространения. Но этот единый субъект при внимательном изучении разламывается на многообразные способы бытия человеком, что не позволяет нам свести момент рождения к одному конспективному нарративу перехода от домодерной стадии к модерности.