Он повернулся одним боком. Другим… подумалось вдруг, что бабка, случись ей Никитку ныне видеть, со смеху померла бы. Он даже почти увидел её, вновь живую, здоровую, сидящую в своем любимом креслице с палкою да рюмкой наливки. И голос услышал:
— Ой, дурень… ой, дурень…
— Да что вы все понимаете! — воскликнул Никитка, от зеркала отворачиваясь. В конце концов, это мода такая и… и он должен выделяться.
Должен произвести впечатление, пока его не произвел кто-то другой.
А потому… толстый слой жемчужной пудры скрыл неуместный загар, вернув правильную белизну кожи. Румяна подчеркнули щеки. Темная подводка — глаза. Бархатных мушек Дурбин приклеил две, правда, крепко сомневался, что ведьма поймет намек. Какой-то она казалась ему далекой от светских тонкостей. Но это не важно. Никитка научит. И языку мушек, и тому, который цветочный, и всему-то прочему, что надлежит знать особе высокого положения.
Из комнаты он вышел с опаскою.
И наткнулася на Лилечку, которая сидела прямо на полу и играла со своим уродцем.
— Доброго дня, — Дурбин решил быть вежливым и даже поклон изобразил. Не столько из вежливости, сколько затем, чтобы вовсе вспомнить, как следует кланяться. — Юная барышня вновь потерялась?
— Неа, — Лилечка подняла голову и на Дурбина уставились две пары глаз: голубые и лиловые, нечеловеческие. — Мы вас ждем.
— М-ми, — сказало существо, ловко вскарабкавшись на узкое плечико девочки. — М-мру.
Голос у него был тонкий, писклявый.
— Только вы странный, — девочка склонила голову на бок, и Дурбин отметил, что сейчас она выглядит совершенно здоровой.
Да, худенькой, бледной, но… здоровой.
— В каком смысле «странный»? — Никитка изобразил вежливую улыбку, правда, осторожно, чтобы пудра не потрескалась. А вот помаду он прихватил с собой[11], ибо стиралась она весьма быстро.
— Маменька тоже лицо рисует, — Лилечка поднялась и руку протянула. — Тогда её трогать нельзя. И вовсе нельзя… маменька сказала, что вы к ведьме поедете.
Вот ведь…
— И я хочу.
— Дорогая, — Никитка Дурбин, что бы о нем ни говорили, пациентов своих берег. — Я не думаю, что тебе стоит подвергать себя подобному испытанию…
— Все равно без нас дороги не найдете, — возразила Лилечка, глядя с насмешкой.
И существо на её плече раскрыло розовую пасть, сказав:
— М-мяв.
А Никитка подумал, что вполне возможно и вправду не найдет, что…
— Но ваш благородный отец вряд ли согласится…
— А вы спросите, — Лилечка поднялась, одной рукой придерживая тварь. — Папенька не откажет. Папенька знает, как правильно.
И последнее слово она выделила, и на Никитку поглядела по-взрослому, так, что вновь он ощутил себя глупым мальчишкой, которого и пороть-то ныне бесполезно. Чай, дурость розгами не выбьешь.
Он мотнул головой, и тяжелое крыло парика мазнуло по щеке.
Да что это за…
Успокоиться надо.
Это лишь ребенок. Больной ребенок, которому в любую минуту может стать хуже. И… и надо держаться с ним именно так, как обычно Никитка держался с детьми: ласково и спокойно.
Именно.
К величайшему удивлению барон Козелкович отказывать не стал, напротив, кивнул и сказал:
— Съездите, пусть Лилечку поглядит… так оно вернее.
И поморщился, то ли от головной боли, то ли еще от какой напасти.
— Пролетку возьмите. И вели Марфушке, чтоб гостинцев собрала, а то негоже это к ведьме с пустыми руками…
…первое, что Эльжбета Витольдовна увидела на пристани, был свейский корабль: тяжелая крутобокая ладья, груженая так, что вода мало-мало через борт не переливалась. Бока ладьи, укрытые за чешуей щитов, грелись на солнце. Одинокая мачта топорщилась в небо, а на носу дремал человек того характерного вида, который заставлял вспомнить, что свеи — не только и не столько торговать ходят.
— Какая красота, — Аглая хлопнула в ладоши от восторга. — Вы только посмотрите…
И в альбом свой уткнулась, спеша запечатлеть эту самую красоту, которой сама Эльжбета Витольдовна вот в упор не видела.
Озеро…
Большое озеро, но Китеж тоже на берегу стоит, и то, привычное уже, от нынешнего отличается сизою волною. А это вот голубенькое, переливается на солнышке, идет мелкою рябью, да и только.
Берега укрыты туманами.
Солнышко только-только подняло, не растопило еще эту вот молочную взвесь. И где-то там, в ней, проступая дымными очертаниями, нежился город.
И вправду красиво.
Эльжбета Витольдовна заглянула в альбом и покачала головой. Вот же ж… иной малюет-малюет, ведра красок изведет, а ничего-то толком и не выйдет. Тут же уголек да бумага, а поди ты, все-то видать, и ладью эту тяжеленную, и туман, и город, им укрытый.
— Госпожа, — купец, что взялся доставить их, подошел с поклоном. — Пристани ждем, но, коль желаете, то на лодочке вас могем доставить.
— Не желаем, — ответила за Эльжбету Витольдовну старинная подружка. И спицы в руках ее застучали быстро-быстро. — Иди-ка ты, дорогой, делами заниматься…
Купец тяжко вздохнул, сотворил пару обережных знаков, хотя, будучи человеком опытным, точно знал: от ведьм не помогут.
— Здесь так… спокойно, — сказала Аглая, оторвавшись, наконец, от листа. — И… хорошо.
Дурак её муженек.
Редкостный.
