— Да… и договор остался неисполненным, — он с раздражением потер запястье, на котором вился узор. — Мой дед… оказалось, что его клятвы не принимает ни один храм. Обещанный жених до самой смерти женихом и остался. Ему повезло найти ту, которая согласилась жить с ним, как жена, женой не являясь. Мой отец… был незаконнорожденным.
— Как и ты.
Евдоким Афанасьевич не собирался щадить гостя.
— Как и я… и мои дети, если я не исполню треклятый договор! Поймите. У меня есть женщина, которую я люблю. Но одной любви недостаточно. И до недавнего времени все, что я мог ей предложить, — недостойная роль падшей женщины… и тут это вот…
Он поднял руку, позволяя всем разглядеть узор.
Ведьмы потупились.
А вот Евдоким Афанасьевич вперед подался, глянул так, пристально, нахмурился… и Ежи, державшийся рядом, тоже нахмурился, правда как-то не слишком уверенно, будто точно не решил, плохо то, что он видит, или совсем даже нет.
— Всегда был черным?
— Да.
— И у твоего батюшки?
— Да.
— А как твой батюшка помер?
— Сердце остановилось, — теперь княжич не казался Стасе хоть сколь было грозным. Напротив, он выглядел усталым растерянным человеком.
— И сколько ему было?
— Сорок семь. Нам сказали, что случается…
— А его отец?
— Сердце… — княжич нахмурился. — Ему было пятьдесят пять.
— А тебе?
— Тридцать четыре.
На тридцать четыре Радожский не выглядел. Он потер виски.
— Это… совпадение.
— Это мертвая сила, с которой связались два идиота, не знаю, уж на что они надеялись, — прогремел Евдоким Афанасьевич и посохом по полу стукнул. Звук этот вышел явным, громким, заставившим вздрогнуть и ведьм, и Ежи, и самого княжича, и даже Стасю с Аглаей, которая сидела тихо-тихо и на переменившегося супруга старательно не смотрела. — Где заключали договор, знаешь?
— В Китеже. Но вы ошибаетесь. Мой прадед был, конечно, своеобразным человеком, но он бы не стал… связываться с подобным.
— Он бы, может, и не стал, а вот Егорьев… — Евдоким Афанасьевич протянул руку, но узора так и не коснулся. — Он был одержим Ладушкой, но даже я, кажется, не понимаю, насколько… как он умер?
— В… доме… в их доме… просто умер. Через два года, как она ушла… его нашли слуги, на полу… сердце…
— А твой прадед?
— И… — в глазах княжича появилось что-то такое. — Он… за день до того и… получается… получается…
Радожский повернул руку влево, потом вправо, потер узор пальцем, отчего тот нисколько не переменился. А вот во взгляде Ежи появилась такая себе… задумчивость.
И взгляд этот — Стася готова была в том поклясться — зацепился за этот самый узор.
— Дерьмо получается, — Евдоким Афанасьевич головою дернул и обратил взгляд на Стасю. И взгляд этот было донельзя тяжел. — Надобно ехать в Китеж.
— Мне?!
Вот никуда Стася ехать не собиралась.
Не хотела она ни в какой Китеж. И… и вообще! В этом доме и без того людно, а тут…
— Придется, — вздохнул Евдоким Афанасьевич. — Иначе… родовые проклятья — дело такое… если ты и вправду нашей крови, то, как его вот не станет, а его не станет скоро, ибо с каждым поколением эта мерзь лишь крепнет, оно к другой стороне обратиться. Неисполненное слово — веский повод.
Аглая сжала руку, успокаивая.
А Эльжбета Витольдовна нарочито бодро произнесла:
— Вот увидишь, детонька, тебе понравится! Китеж — чудесный город… познакомишься с другими ведьмами, посмотришь, как они живут… на людей, на… все посмотришь. Стоит ли тебе в провинции чахнуть?
Чахнущей себя Стася категорически не ощущала.
— Но… но… — Стася пыталась найти хоть один аргумент.
Ехать не хотелось.
Категорически:
— У меня котики! — сказала она.
— И котиков возьмем… всенепременно возьмем, — поспешила пообещать Марьяна Францевна.
А на ухо прошелестело:
— И котиков возьмем, и ведьмака… и прочих тут.
Вот это-то Стасю и пугало.
…будет и на вашем кладбище праздник.
Стася смотрела в окно.
За окном была темень, которую изредка разбавляли искры. Те плясали, кружились, но и только. Стася приложила ладонь к стеклу.
Холодное.
— Я не хочу никуда ехать… — сказала она, чувствуя, что за спиной стало холодно. — Мне это… не нравится.
— Мне тоже, — Евдоким Афанасьевич остановился возле другого окна. — Однако…
— Придется?
Он склонил голову.
— Но зачем? У меня ведь нет этого… узора.
— Пока нет.
Прикосновение духа было ледяным, и Стасе пришлось сделать усилие, чтобы не одернуть руку. Кожа её побелела, а на ней…
Быть того не может!
Нет.
Темные нити узора проявлялись медленно и так же медленно исчезали.
— Но днем же… днем не было! Он ведь хорошо смотрел… и не просто глазами, как я полагаю?! — Стася потерла запястье, с облегчением глядя, как рисунок растворяется.
— Не было. И не будет. Завтра. Послезавтра… может, неделю или месяц, уж не знаю, сколько времени понадобится тебе, чтобы сполна принять родовую силу, — Евдоким Афанасьевич руки сцепил за спиной.
А посох его исчез.
И выглядел дух…
