- Что я хотел? Все просто: обессмертить человечество. Зачем? Это другой вопрос, м-да. Десять лет я работал... работал... работал над биостимулятором. Вы спрашиваете: что такое биостимулятор? Это некая химико-биологическая пропитка, которая бы обессмертила венец природы, то бишь человека. - Огорченно отмахнул рукой. - А что в результате? Результат перед вами: ожил камень! Бетон! Металл!.. - Саркастически усмехнулся. - К нам идут каменные гости из прошлого. И встреча эта не сулит ничего хорошего, в этом я вас уверяю, господа.
Все невольно прислушались - степь притихла, как перед грозой.
- А почему все эти памятники собрали в одном месте? - поинтересовался журналист.
- Наверное, решили сохранить для назидания потомкам, м-да...
- Демократы! - плюнул Ваня в костер.
- Это катастрофа! - страдал ученый.
Виктория утешала его материнской лаской - гладила по голове, как куст пыльного подорожника.
- Но почему, - не понимал журналист, - почему катастрофа?
- Ник! - вскричал Загоруйко в сердцах. - Ты плохо знаешь нашу историю. Все эти болваны есть материализованное воплощение заблуждений! Этих истуканов делали рабы, а раб никогда не воплотит в вечности свободного человека. Они уже идут новым маршем, эти болваны, они идут, чтобы снова захватить власть. Идут, чтобы искать и находить врагов, чтобы уничтожать их, чтобы разрушать этот прекрасный мир. Боже, прости меня! - Слезы раскаяния плескались в глазах великого экспериментатора, обращающегося напрямую в вышестоящую инстанцию.
Женщины рыдали - каждая в меру своей впечатлительности. Ваня ничего не понял, но был потрясен красноречием товарища и сидел с открытым ртом, куда по случаю залетала ночная мошка. Журналист же был меркантилен:
- И ничего нельзя изменить? Не верю!
- Не знаю, - покачивался на ящике Виктор Викторович. - Антипропитку? Антибиостимулятор? Но это годы... годы. И деньги... деньги. Нет, вы не понимаете, что такое биостимулятор... - Осекся, со страхом осмотрелся, затем придушенно сообщил: - Я забыл. У меня дома запасы биостимулятора. Тсс!..
От костра неприметно отделилась женская тень - это была тень Николь. Девушка юркнула к лимузину, приоткрыв дверцу, потянула на себя спортивную сумку. И спиной почувствовала стороннее присутствие. Осторожно скосила глаза: в темноте угадывалась подозрительная фигура человека - и что-то в ней было противоестественное.
Профессиональное движение девичьей руки, и свет фар вырывает из ночи эту фигуру, мазанную в дешевую "золотую" краску, которой обычно красят памятники для их идейной авантажности.
Маленький полутораметровый человечек делает шаг к автомобилю, хитроватая и мертвая усмешка искажает его гипсовую мордочку.
- А-а-а! - кричит Николь и, вырвав руку из сумки, швыряет булыжник; тот точно попадает в шлакоблочный лоб болвана.
Поврежденный истукан пропадает в ночи, а на крик девушки от костра бегут люди, обступают ее, волнуются:
- Что случилось, родненькая?.. Померещилось?.. Нам бы дожить до рассвета... Кошмары во сне и наяву...
Николь от пережитого утыкается в атлетическую грудь Ника. Все возвращаются под защиту костра, а двое остаются под мерцающими звездами.
- Ну, кто обидел храбрую девочку?
- Твой булыжник меня спас. От объятий памятника.
- Булыжник?
- Не притворяйся. Утопил в речке собственность разведки? Ая-яй!
- Булыжник - лучшее оружие против болванов.
- И все это не сон?
- Что?
- Эти болваны.
- Не сон, но мы их победим.
- Ты уверен, милый?
И словно в ответ - ударил далекий боевой гром. И трассирующие пули атаковали звезды. И багряные всполохи расцвели у горизонта. Это в муках рождался мировой Апокалипсис.
Однажды мне приснился сон: песчаный, с перламутровыми ракушками, безбрежный берег. На этом безлюдном, ветреном берегу из жестких морских водорослей - Алька, рядом с ней - странное существо, похожее на гигантского зверя.
- Алька! - скатываюсь по песчаному обрыву. - Это что, кенгуру?
- Кенгуру.
- Настоящий.
- Угу.
- Можно потрогать?
- Не боишься?
- Нет.
- Почему?
- Он на зайца похож. Только большой.
- Он все понимает, обидится, что ты его зайцем обзываешь.
- Не обижайся, кенгуру, - говорю я. - Какой ты теплый и шерстяной, как носок.
- Теперь точно обидится.
- Нет, Алька. Я же вижу: ему приятно, особенно когда за ухом чешут.
- Когда за ухом чешут, всем приятно.
- А в сумке что у него? Мыло и зубной порошок. Помнишь, как ты мне читала: "Мама мыла мылом Милу". Или еще как там?
- Помню. Только я читала: "Мама мыла мылом Борю".
- Какого Борю?
- Нашего братика.
- Братика?
- Ага.
- Алька, ты сошла с ума! Какой братик? Нас же двое: ты и я!
- Нет: я, ты и Боря.
- Откуда знаешь?
- Я услышала маму и папу, нечаянно. Они говорили громко...
- За нечаянно бьют отчаянно! Я тебе не верю.
- Не верь.
- И что? У Бо наша мама?
- Мама другая.
- Тогда он нам не братик. Какой он нам братик?
- У него наш папа.
- Алька, ты все напридумывала?
- Погляди в сумку кенгуру. Они так похожи.
- Кто? Папа и кенгуру?
- Гляди...
- Ну ладно... Так... там... Алька, там кто-то живет?
- Боря, он еще маленький.
- Эй, в сумке, а ну-ка лучше вылезай!
- Не пугай его.
- Вылезай, говорю!
