В плане выявления сроков начала войны разведка сработала нормально. Маршал Г. К. Жуков обвинял ее в другом. В своих мемуарах он писал: «Наша агентурная разведка, которой перед войной руководил Голиков, работала плохо, и она не сумела вскрыть истинных намерений гитлеровского верховного командования в отношении войск, расположенных в Польше.
Наша агентурная разведка не сумела опровергнуть лживую версию Гитлера о ненамерении воевать с Советским Союзом… Наша разведка также не сумела вскрыть и подтвердить конкретную подготовку немецких войск к войне против Советского Союза»[21].
Такая строгая оценка Г. К. Жукова агентурной разведки трудно объяснима. В ходе войны маршал всегда требовал от начальника разведки докладывать ему только разведданные, а выводы из них он «сам в состоянии сделать». В данном случае маршал почему-то отошел от своего правила и требовал от агентуры оценки замыслов противника, выводов и предложений.
Добывающие источники в силу объективных причин не всегда могли этого сделать. К тому же информация о противнике поступала не только от агентуры. Данные поступали от других многочисленных источников. Возможно, начальник Генштаба не знал о докладах Рихарда Зорге, Кима Филби, источников госбезопасности о подготовке фашистской Германии к нападению на СССР Однако у него были другие ответственные каналы. Разведданные на этот счет поступали от военных атташе из Берлина, Белграда, Софии, Бухареста, Вены и других стран и своевременно ему докладывались. Их содержание было достоверным и говорило о многом, в том числе о времени нападения Германии, о группировках немецких войск и направлениях основных ударов. При этом военные источники давали информацию о группировке войск противника вплоть до расположения каждой дивизии, то есть более ценную, чем другие источники[22].
К сожалению, в силу противоречивости многочисленных разведданных и сложности быстротекущей обстановки многие сведения игнорировались Сталиным, Наркоматом обороны и Генеральным штабом. А нередко просто отвергались как ненадежные или провокационные.
Приведу самый, очевидно, осведомленный источник информации, о котором почему-то история умалчивает. Я имею в виду германского посла в Москве графа фон Шуленбурга[23]. За несколько недель до войны Шуленбург обратился к находившемуся тогда в Москве советскому послу в Германии Деканозову, другу Берии и доверенному лицу Сталина, и пригласил его к себе на обед для доверительной беседы. Присутствовали четверо: Шуленбург, его ближайший сотрудник, советник германского посольства Хильгер (который впоследствии и рассказал об этом), Деканозов и Павлов (переводчик Сталина и Молотова). В Берлине об этом ничего не знали.
Уже после войны Хильгер сообщил в своих воспоминаниях, что «Шуленбург очень боялся пойти на этот отчаянный шаг», считал, что дело может кончиться судом в Германии за государственную измену. Тем не менее он себя пересилил. Предчувствуя, что война на два фронта в конце концов ведет Германию к разгрому, опытный немецкий дипломат старой школы, консерватор и националист, но не фашист, решился на все.
Он и Хильгер «открыли глаза» Деканозову. Они предложили передать Сталину, что Гитлер уже в ближайшее время ударит по СССР. Это, безусловно, была государственная измена! И какая! Посол сообщает правительству, при котором аккредитован, что его страна вероломно нападет на их страну. Шуленбургу грозила за это смерть и несмываемый позор[24].
Но как реагировал на это советский руководитель? «Наши усилия, — пишет Хильгер, — закончились полним провалом». Сталин не поверил Шуленбергу, как не поверил Р. Зорге. Он счел, что сообщение германского посла всего лишь хитрый ход со стороны самого Гитлера с мыслью вынудить у него новые уступки.
Хильгер добавляет: «Чем дальше шло время и чем больше я наблюдал за поведением русских, тем больше я убеждался, что Сталин не сознавал, как близко было угрожающее ему нападение. По-видимому, он думал, что сможет вести переговоры с Гитлером о его требованиях, когда они будут предъявлены. Похоже, что Сталин был готов к новым уступкам Гитлеру».
Конечно, информация посла Шуленбурга была ценной, но в этом деле напрашивался явный шантаж, довериться которому советский лидер не мог.
Подводя итог разговору о развединформации разных источников, я не ошибусь, если скажу, что ключ к разгадке недооценки времени начала войны подсказал нам сам Сталин. В августе 1942 г. Черчилль, будучи в Москве, напомнил Сталину о важном значении своего предупреждения лично им и через посла Криппса о надвигающейся большой войне Германии против России. На что Сталин ответил: «Мне не нужно было никаких предупреждений. Я знал, что война начнется, но я думал, что мне удастся выиграть еще месяцев шесть или около этого»[25].
