Я попытался оттолкнуть врачей от себя, но слишком ослабел от жизни впроголодь, так что сил мне хватило только на лёгкий рывок, после которого я, обессилев, упал, больно ударившись головой о спинку кресла.
— Отпустите меня! — всё же продолжал бороться, пусть и только на словах, я. Я не собирался сдаваться, когда речь шла о моей сестре. — Вы что творите?! Вы не имеете никакого права держать меня здесь и везти куда-то!
Но мужчины, кажется, вообще не реагировали на мои слова, словно они не значили для них ничего.
— Прекратите этот цирк, — как можно более спокойно попытался заговорить я, но, увидев всё то же безразличие на их лицах, снова сорвался на крик:-Да как вы смеете забирать у меня сестру?! Вы знаете, что я, как её законный представитель, должен дать согласие на госпитализацию, а в противном случае вы не имеете права ничего с ней делать?!
В горле ужасно першило, а нос по дурацкой случайности заложило как раз в этот момент, так что дышать стало в разы сложнее. Задыхаясь и пытась откашляться, я продолжал что-то доказывать по-прежнему безразличным врачам. Горячие слёзы, которые у меня больше не было сил сдерживать, обжигали мои щёки, руки тряслись, а перед глазами всё плыло. Сейчас всё больше походило на кошмар, чем на хорошую историю, в которой я являюсь автором, а люди, которые ещё недавно ломились ко мне в квартиру, теперь казались совсем мелочью. Тогда хотя бы моя Алиса была со мной, а что теперь? И надо было мне идти сюда! Могла ведь Алиса немного подождать, пока я перепишу настоящее, а там и у неё с мамой всё было бы хорошо, и у меня с Наташей. Мысли о Наташе вызвали у меня новый приступ слёз. Сейчас мне было как никогда одиноко. Когда такое случалось в школьные годы, я всегда бежал к ней, и сейчас мне больше всего хотелось обнять её, запустить пальцы в её чёрные жёсткие волосы и больше уже ничего не чувствовать. Ничего, кроме её холодных рук на моей спине.
А мы тем временем всё ехали и ехали куда-то. Голова кружилась, горло болело, сил плакать почти не осталось. Но я не собирался молчать, не собирался терпеть. Эти люди не должны были забирать мою сестру у меня. В голову лезли абсолютно не связанные ни с чем мысли, так что моя речь теперь больше напоминала бред, а не просьбу остановиться, но я не хотел молчать. Я хотел доказать им, что они не должны лишать меня и Алису счастья, не должны запрещать каждому жить так, как он хочет, не должны никого ни в чём ограничивать. Тяжело дыша и путаясь в словах я что-то говорил, о чём-то спорил сам с собой, что-то кому-то доказывал. Собрав оставшиеся силы, я пытался привлечь внимание Михаила. Он ведь так вежливо со мной общался, что же случилось теперь?
— Михаил, пожалуйста, верните меня к сестре, — взмолился я, из последних сил держась, чтобы не потерять сознание. — Не забирайте её никуда. Ей будет плохо без меня. Пожалуйста…
Доктор тяжело вздохнул, посмотрел на меня со странной смесью жалости и тревоги, а потом тихо, едва слышно, сказал:
— Молодой человек, успокойтесь, у Вас нет сестры. У Вас никогда её не было. Вы принимали свои лекарства?
А потом бесконечная пустота. Я не помнил ничего, не видел ничего, не чувствовал ничего. Не было ни темноты, света в конце тоннеля — только пустота, такая же, как и пустота внутри меня. Что за чушь сейчас сказал Михаил? Мои лекарства? Нет Алисы? Никогда не было? Она была, правда. Жила со мной, в старой, душной квартире, дружила с Девочкой из зеркала, спала на диване, пока я, уступая ей место, ночевал на полу, любила смотреть колыбельную по телевизору и не любила темноту и одиночество. Она жила со мной последний год, это точно. А что до этого? Она жила с мамой? Лежала в больнице? Этого я не знал. Но она была. Была когда-то. Не мог ведь я выдумать её, как она выдумала Девочку из зеркала, только для того, чтобы спастись от ужасного чувства одиночества? Я бы не видел её, не чувствовал какие на ощупь её золотистые волосы, не мог бы держать её ладошку в своей. Если Михаил не соврал и Алисы и правда никогда не существовало, чью пенсию я получал, кому покупал таблетки, почему не ходил на работу, а сидел дома? Ответ был совсем близко, но я, почему-то, не мог его споймать, отыскать среди этой бесконечной пустоты. Пустоты, в которую я провалился целиком, чтобы больше ничего не чувствовать.