И здесь уместно рассказать, почему я попал на писательское собрание в Горьком. Я приехал туда, чтобы «стать писателем», то есть вступить в Союз советских писателей. Я жил в Ленинграде и писал стихи. После окончания университета с волчьим билетом на работу меня никуда не брали. Кормили родители, выдавая рубль в день на кофе и сигареты. При этом я умудрялся экономить и покупал пластинки. Коллекционировал исключительно добаховскую музыку, записи которой тогда были необыкновенно редки. Эпоха тотального дефицита начиналась с книг и пластинок. О каждом новом поступлении в магазин «Мелодия» я узнавал до того, как товар привозили со склада. Импортные записи из-под прилавка распространялись между «своими», причем теми, кто явился раньше. Мне сообщили по секрету, что поступил комплект из 12 дисков чешского «Супрафона» – «Музыка пражского барокко XVI–XVII веков». Комплект стоил ровно 30 рублей 40 копеек.
Цену помню до сих пор, потому что тогда для меня эта сумма казалась запредельной. Я чуть ли не в ноги бросился продавщице и умолил ее додержать комплект под прилавком до вечера. Весь день я метался в поисках денег – тщетно. За час до закрытия магазина стало понятно, что этих пластинок у меня не будет никогда. Сейчас даже трудно представить меру отчаяния, меня охватившего, когда я решил вернуться домой. Подходя к дому, я взмолился: «Господи, если Ты есть, дай мне знак. Мне нужно только 30 рублей 40 копеек. И больше ничего другого в этой жизни мне не нужно». Подымаясь по своей лестнице, я машинально и обреченно проверил почтовый ящик – оттуда выпорхнуло извещение о почтовом переводе. На сумму 30 рублей 41 копейка. У Бога, видимо, особое представление о чувстве юмора. Перевод был из города Горького, на что я не обратил поначалу внимания, поскольку произошедшее ни в каком рациональном объяснении не нуждалось. Был Бог и была от него копейка на бедность.
Объяснение, однако, явилось спустя две недели в виде письма на бланке газеты «Ленинская Смена». Кроме письма, в конверт был вложен номер газеты. Я сразу посмотрел на подпись – письмо лихо и размашисто подписано Борисом Пильняком. На фоне того, что произошло две недели назад, воскрешение репрессированного Пильняка не вызвало у меня ни малейшего удивления. Письмо начиналось так: «Дорогой товарищ Виктор! Газета „Ленинская Смена“ приносит извинения за моральный и материальный ущерб, который был нанесен Вам публикацией в нашей газете Ваших стихов под именем Татьяны Тринидатской…» Далее излагалась детективная история некой авантюристки, выгнанной из Ленинградского университета и пригретой на груди у горьковской художественной интеллигенции. Эта Тринидатская приносила в редакцию стихи[215], которыми все восхищались. Поймали ее на том, что она принесла для публикации свои офорты, а их настоящий автор в это время по иронии судьбы оказался рядом. В ее комнате сделали обыск и нашли подписанные моим именем тексты. Исправляя ошибку, редакция посвящает моему творчеству целую полосу.
Когда я развернул газету (где еще раз, но более сухо и официально рассказывалась та же история), то в совершеннейшем уже изумлении обнаружил, что подборка стихов Виктора Кривулина открывается хрестоматийным «Когда подойдет к изголовью / Смотритель приспущенных век…». За Бродским следовала Ахматова, дальше мой приятель Женя Пазухин, два собственно моих текста, еще несколько неизвестно чьих – и все это, если верить печатному слову, было мое. И Пильняк в конце концов оказался не Пильняком, а одноногим местным поэтом Пильником. Вот тогда-то я поехал в Горький, чтобы обнаружить там, что писатель не обязательно, простите за плеоназм, обязан писать. И в этой необязательности – суть его взаимоотношений с властью.
Вроде бы писатель, по определению, не говорит. Писатель – пишет. «Писатели у микрофона» – само по себе название этой самой популярной в советское время литературной радиопередачи свидетельствовало о радикальном изменении функций письма в тоталитарном государстве. Первым, как ни парадоксально, почувствовал это не допущенный к микрофонам Осип Мандельштам. «В России я один
