— Что же мне прикажете делать? Их вон нелегкая угораздила, — три года сряду горят. Горят, и кончено. Что с них взять?
— Да нельзя ли хоть что-нибудь получить? — приставал помещик. — Вы в мое положение войдите: мне жену за границу нужно отправлять. Нельзя ли их переселить, что ли?
— Да вы их сколько раз уж переселяли?
— Что ж такое? Ну, два раза. Эка важность!
— Ну, как же вы хотите? Это бесчеловечно. А третий раз переселите, так и вовсе по миру пойдут.
— Да ведь не то, чтобы в самом деле, а нельзя ли по крайней мере хоть припугнуть их переселением?
— Идите чай пить, — позвала их Марья Николавна.
— Нет, вот-с, я вам доложу, Марья Николавна, — говорил посредник, принимая стакан. — Merci, я без сливок. Досталось мне в участке именьице, — Отрада село, — знаете? Две тысячи недоимки, третий год не платят. Что хотите вот! Предместник мой, Павел Иваныч, бился, бился, так и бросил: ничего сделать не мог. И роту водили, и драли-то их, — ничего. А я в три недели взыскал все до последней копейки и пальцем никого не тронул.
— Как же это? — спросила Марья Николавна.
— А очень просто: приехал, созвал, — деньги! — Нету денег, и кончено. Народ — разбойники. — Так нету денег? — нету. Хорошо. Я сейчас, кто первый попался из толпы, — сюда его! Ты не хочешь платить? — Не хочу. — Взять его! Другого: ты не хочешь платить? — Батюшка, отец родной! — Без разговоров! Взять его! Да таким манером отобрал десять человек, — в анбар, на хлеб и на воду! Время-то, знаете, рабочее, мужику каждый час дорог, — сиди! Старшине сказал: — ты мне отвечаешь за них. Если ты, да у меня, да хоть одну ракалию выпустишь, — всех сыновей твоих в солдаты! Только ты их и видел. Отлично. А сам уехал. Через неделю приезжаю, — ну, что, голубчики? как? — Кормилец, батюшка, помилуй! — Ага! покаялись? что-о? — Прикажи нас наказать! — Нет, зачем же? Я вас наказывать не буду, а вот ступайте-ка вы теперь же, при мне, на село и просите своих, чтобы они вас выручили! — Пустил их — через полчаса семьсот целковых принесли. Прекрасно. Засадить их еще на неделю! Да ведь я вам скажу, до чего-с: как щепки исхудали, глаза впалые. Приезжаю в другой раз — опять та же комедия. В три недели все до последней копейки взыскал.
Кончив рассказ, посредник хлебнул из стакана и самодовольно посмотрел на всех.
— Да, — со вздохом сказал помещик. — Вот ведь вы, Семен Семеныч, для других делаете, а для меня не можете. Это нехорошо-с.
— Да ведь странный же вы человек, позвольте вам сказать, — воодушевляясь, заговорил посредник. — Как же вы своих сравниваете? Ваших сколько угодно сажай, — ничего не будет, только с голоду подохнут. Что с них взять? — ведь они нищие.
— Нет; это что-с. Это не отговорка. Желания нет у вас. Вот главное-то что.
— И чудак же вы только, извините меня, — закричал посредник.
Начался спор и продолжался до тех пор, пока пили чай. Рязанов все время молчал. После чаю пришел батюшка, раскланялся и спросил:
— А хозяин?
— На хуторе.
— По обыкновению.
Марья Николавна позвала Рязанова в залу и сказала ему:
— Поговорите, пожалуйста, с этой дамой; мне очень хочется знать, что вы о ней скажете.
— Да ведь я, право, не умею с дамами разговаривать.
— Ну, ничего. А как же вы со мной-то разговариваете? Разве я тоже не дама? — смеясь, говорила она. — А знаете, в самом деле, — прибавила Марья Николавна, — как они мне все стали противны теперь, если бы вы только знали! А делать нечего, надо идти. Пойдемте, — шепнула она ему, выходя на террасу и с улыбкою оборачиваясь назад. Потом она взяла гостью под руку, сошла с нею в сад и позвала Рязанова. Они втроем пошли по аллее. Начинало смеркаться.
— Вы пишете? — спросила у Рязанова дама.
— Пишу.
— Ах, опишите, пожалуйста, здешний уезд!
— Зачем же это?
— Здесь такие гадости делаются, вы себе представить не можете; особенно в суде.
Рязанов молчал.
— Вот скоро новые суды будут, — заметила Марья Николавна.
Они молча прошли еще аллею и повернули к дому.
— Вот еще там земство какое-то выдумали, — начала было дама. — Правду Катков говорит,
— Не хотите ли отдохнуть? — перебила ее Марья Николавна, входя на лестницу.