— Аграфена и Дмитрий, поцелуйтесь и живите, как бог повелевает: любите друг друга, уважайте родителей, слушай те начальников. Дай бог вам счастия!
— Семен Семеныч! — говорит старшина.
— Что ты?
— Да уж прикажите ее кстати поучить старичкам-то. Маненько попужать бы ее здесь, в правлении, для страху.
— Нет; пока не нужно. Итак, друзья, ступайте с богом.
Просители кланяются и уходят. Старшина с писарем усаживают посредника в тарантас.
— Ну, совсем, что ли? — спрашивает старшина.
— Совсем.
— Хорошо сели?
— Хорошо.
— Ну, господи бослови! Ямщик, трогай!
— А, дуй вас горой!
Поехали.
— Теперь еще от них многого и не требуйте, — говорит Рязанову посредник.
— Да я ничего не требую. Впрочем, и теперь уж успехи заметны значительные.
Разговор не клеится. Посредник понемногу начинает напевать романс.
— «Скажите ей, как дорого мне стоит…» Здорово! — между пением покрикивает он встречным мужикам.
— «И трудно мне…» Откуда везешь? — высунувшись из тарантаса, спрашивает он у мужика, везущего бревна. Мужик торопливо останавливает лошадь и, скинув шапку, кричит:
— Из Ключей.
— Почем покупал?
Но уже ничего не слышно, что отвечает мужик; видно только, что он дергает лошадь, разевает рот и машет рукою.
— «Скажите ей, как стрррашно сердце ноет», — снова затягивает посредник.
Едут полем; земские лошади с выщипанными хвостами бегут резво; ноги у них косматые, уши длинные.
— Эх, вы, гусары, — весело покрикивает ямщик, постегивая их по резвым ногам.
Жарко становится. В поле тишь; на небе неподвижно стоят белые облака с висящими в воздухе ястребами.
Посредник перестает петь — одолела его дремота; у Рязанова тоже начинают слипаться глаза…
— Ты что же не кланяешься? а?
Рязанов открывает глаза: деревня, у тарантаса стоит мужик, посредник его спрашивает:
— Отвалятся у тебя руки — шапку снять? а?
Мужик молчит.
— Мне твой поклон не нужен, — толкует ему посредник. — Вас, дураков, вежливости учат, для вашей же пользы, понимаешь?
— Понимаем, — глядя в поле, отвечает мужик.
— А вот, чтобы ты вперед помнил и со всеми был вежлив, я тебя велю на сутки в анбар. Друзья, — обращается посредник к стоящим поодаль мужикам, — отведите этого невежу к старосте и скажите, что, мол, посредник велел его на сутки в холодную запереть.
Два мужика подходят, берут невежу под руки и ведут, не оглядываясь, тихо ведут, держа свои шапки под мышками. Невежа растопырил локти и переваливается из стороны в сторону; ноги у него короткие, босые.
— Трогай, — говорит ямщику посредник.
— Но! милые, — задумчиво вскрикивает ямщик.
Едут молча.
— Все еще из них эту грубость никак не выбьешь, — смеясь обращается посредник к Рязанову.
— Да, — отвечает Рязанов.
Съехали под гору. За речкой другая деревня видна Попадаются мужики из поля, конные и пешие с косами на плечах.
— Здорово, ребятушки! Обедать, что ли? — спрашивает их посредник.
— Обедать, кормилец.
— Хлеб да соль, — вслед им кричит посредник.
Въехали в деревню. По самой средине улицы лежит что-то большое, покрытое холстиною.
— Стой! Что это? ямщик, открой!
Лежит мужичье тело, в стоптанных лаптях, брюхо у него раздуло, глаза выпучены; в головах чашечка стоит, в чашечке медные деньги.
— Эй, баба, что это за тело?
— Прохожий, родимый, прохожий. Вот уж пяты сутки помер, — подходя к тарантасу, отвечает баба. — Бог его знает, с чего это он так-то. Пришел с товарищем, начал разуваться, закатился, закатился…
— Где ж товарищ?
— В избе сидит, воет.
— Сотник донес становому?
— Донес.
— Что ж он?
— А бог его знает, что он.
— Пахнет покойник-то?
— И-и, бяда! Ишь раздуло как.
— Ну, царство небесное, — вздохнув, говорит посредник и бросает в чашку двугривенный.
— Трогай!
Опять полевая дорога, жар и пыль, вьющаяся из-под лошадей; чахлый кустарник вдоль оврага; мужики, вереницею далеко стоящие в траве и дружно машущие косами; жидкий осиновый лесок, с кочками, комарами и небольшими лужицами зеленоватой воды между кочек. Сейчас же за осинником начинается село, разбросанное по косогору; за речкой стоит старый помещичий дом, с серыми стенами, зелеными ставнями и развалившеюся деревянною оградою; немного дальше, в лощине, другой, маленький, новенький, с молодым стриженым садом и с купальнею на пруду. Дальше еще барская усадьба — длинный, неуклюжий дом, с галереями, колоннами, выбитыми окнами и провалившеюся крышею; на косогоре виднеется еще дом, с соломенною крышею, но все-таки барский: ходят по двору тощие борзые собаки, клокочут индейки, попадаются и дворовые люди, с длинными примазанными висками, в казакинах.
— Помещиков, помещиков-то здесь… — как будто всматриваясь во что-то, говорит посредник.
— Много?
— Как собак.
— И хорошие помещики? — немного помолчав, спрашивает Рязанов.
— Куды к черту хорошие! Всё голь одна. Разорено! Гроша ни у кого за душой нет.
— Значит, все погибло, кроме чести.
— Нет; тут все, тут уж и честь погибла. Да и какая там честь, когда нечего есть. Поверите ли, — вдруг оборачиваясь к Рязанову, говорит посредник, — обидно! за своего брата, дворянина, обидно.
— Я думаю.