— Никогда не давал. Он вам доставил возможность сделаться попом, Христа славить, требы исправлять. Он, как отец, желал вам счастия, которое, по его мнению, для вас доступно.
— Какой он мне отец, он враг мой, больше ничего, — сказал юноша, с ожесточением ломая ветку, загородившую ему дорогу.
— А коли враг, так вы с ним так и поступайте! К чему ж тут убеждения? Тут просто нужна интрига, военная хитрость, коли на то пошло. Чего ж вы смотрите?
— Я тут один ничего не могу сделать, Яков Васильич. Вот если бы…
— Что?
— Если бы вы мне помогли в этом деле, совсем бы другая музыка пошла. А что же я один?
Рязанов молчал и чесал в затылке; дьячков сын смотрел ему в лицо и ждал.
— Хорошо. Пойдемте, — сказал Рязанов.
Дьячков сын весело свистнул; щенок в ту же минуту выскочил из-за куста, и они все трое стали спускаться с обрыва.
Через час Рязанов вернулся домой, усталый и по колено в грязи. Проходя по двору, завернул в кухню и попросил себе самовар.
Когда он пришел во флигель, совсем уже почти смерклось; в комнате было темно и пахло сыростью, в саду шумели деревья, и падавшие с них капли дождя глухо ударяли в окна. Рязанов зажег свечу и, не снимая фуражки, остановился среди комнаты, задумчиво осматривая стены, деревенской работы кровать и стол, с разбросанными на нем книгами и листами писаной бумаги. На перегородке, оклеенной старыми газетами, неподвижно стояла его собственная тень, с перегнувшейся на потолке головою; за перегородкою, спросонья судорожно вздрагивая и шурша крыльями, возился чиж в новой клетке.
Постояв несколько минут, Рязанов снял с себя мокрое платье, надел теплое пальто и, пожимаясь, сел за стол. Бумага, лежавшая перед ним на столе, была исписана мелким неразборчивым почерком и закапана чернилами. Он развернул новую книжку журнала, порывшись в бумагах, отыскал какую-то черновую тетрадь и долго сличал ее с книжкою, пощипывая бороду одной рукой, а другою водя по строкам; потом захлопнул книжку, вместе с тетрадью швырнул ее на окно и задумался. Вошел лакей и принес на подносе чайный прибор; только что Рязанов принялся наливать, как за перегородкою послышался шорох женского платья.
— Что это вы, нездоровы? — с озабоченным видом говорила Марья Николавна, скоро входя в комнату.
— Нет, ничего, озяб только. Сыро. Был в лесу, ну и промок.
— Как же вам не стыдно что вы себя не бережете, — говорила она, качая головою. — Хотите малины? Постойте, я вам налью. Давайте сюда, вы не умеете. А не лучше ли велеть здесь затопить? а? Я сейчас скажу.
— Да вы не хлопочите! Я вот напьюсь горячего, и все пройдет.
— Ну, да. Как же! Так сейчас и прошло. Разве можно этим шутить?
— А вы, кажется, и серьезно меня больным считаете. И зачем вы сюда пришли?
Марья Николавна оглянулась.
— Вы что же этим хотите сказать? Я вам мешаю?
— Нет, я сказал потому, что вот вы ходите по сырости, ноги промочите.
— А вам какое дело до моих ног? Вот это мило. Может быть, я нарочно хочу их промочить, может быть, я умереть хочу.
— Да! ну…
— Что ну-то?
Рязанов улыбнулся.
— Смешная вы женщина, — сказал он, застегивая пальто на все пуговицы, и сел к столу.
Марья Николавна тоже села, налила ему стакан малины и поставила перед ним графин с ромом.
— Если я и умру, так обо мне плакать будет некому, — сказала она, складывая на коленях руки.
Рязанов взглянул на нее исподлобья и ничего не ответил потом взял графин и, наливая себе рому сказал:
— А Александр Васильич-то?
Марья Николавна махнула рукой.
— Это мне все равно.
Рязанов положил сахару в стакан, помешал и спросил:
— А другие не все равно?
— Разумеется.
Стало быть, вы не то хотите сказать. Плакать-то будут, только не те, кому следует; вы и боитесь, что, в случае вашей смерти, на этот счет может выйти беспорядок. Так, что ли?
— Ну да. Однако какой я глупый разговор завела, об смертях там об разных… Бог знает что!
— Чем же глупый? Нет, ничего; разговор подходящий: сумерки, погода скверная; самое время о смертях рассуждать.
Она молча покачала головой; Рязанов подождал, что она скажет и хлебнул из стакана. В это время где-то за садом грянул ружейный выстрел. Марья Николавна вздрогнула.
— Что это такое? — тревожно спросила она.
— А это, должно быть, Иван Степаныч забавляется.
Она подумала, и пугливо посмотрев вокруг, сказала:
— Нет, не хочу я умирать, не хочу.
— Да вас, кажется, никто и не принуждает.
— Давайте вот что… давайте лучше говорить о чем-нибудь другом, о хорошем. Я ведь, знаете, зачем к вам пришла?
— Ну-с!
— Я хочу поговорить с вами об одном очень важном для меня деле.
— Так что же?
— Прежде всего я хочу поговорить собственно о вас.
— Обо мне? Ну, это предмет еще не слишком интересный.
— Для меня, напротив, очень; тем более, что с ним связаны и другие еще там разные.
— Да-с. Так что же вам угодно от меня?
— Во-первых, мне угодно, чтобы вы со мной не разговаривали таким образом.
— Каким?
— А вот этим тоном. Я очень люблю, когда вы с другими так говорите, только не со мной.
— Да ведь тон… как вам сказать? это такая вещь, которая зависит не от одного желания.
— От чего же?
— Да больше, я полагаю, от окружающей нас жизни.