— Де моя шапка? Скажешь ты или нет? а?
— Ступай спать!
— Нет, я тебя спрашиваю, де моя шапка? Слышала?
Хозяин стоял босиком среди избы и водил глазами, отыскивая шапку. Мещанин, стоял у двери, чистил свой картуз.
— Ты чего дожидаешься? — спросила его хозяйка. — Тебе хочется, чтобы я тебя проводила? Так постой, голубчик!
— Агашка, черт, подай шапку! — кричал хозяин.
— А, да что с вами толковать!
Хозяйка схватила мещанина за чуйку и потащила его из избы. Мещанин стал упираться. Она кликнула работницу, и вдвоем вытолкали его за дверь и заперли дверь на крючок.
— Полуношники! оглашенные! — запыхавшись, говорила хозяйка.
Хозяин постоял немного, потом сел на опрокинутую кадку.
— Как баба-то набаловалась? а? — сказал он, глядя в землю и покачивая головой. — Ай-ай-ай!.. Постой! дай срок! Я с тобой справлюсь!
— Справишься. Как же.
— Молчи! То-то я гляжу, что такое: совсем баба бояться перестала.
— Ступай спать-то уж, что ли!
— Нет, я тебя выучу, как хозяину отвечать. Ты у меня эти слова забудешь, сейчас издохнуть.
— Ну, да ладно.
— Нет, забудешь. Ты, я вижу, давно не учёна, так я тебя выучу.
— Что ты бунтуешь? кабардинец, непокорное ты племя, — сказал солдат.
— Чего, братец мой, совсем баба избаловалась. Хочу опять в руки взять.
— Пора, пора, — смеясь, подтвердил солдат.
— То-то я, дурак, волю дал. Ай, ай, ай! Нет, их, баб, баловать не нужно. Ты не видал ли, брат, моей шапки?
— Нет, брат, не видал.
— Куда только я ее дел? Ах, шкура, право, шкура; сволочь несчастная. Дверь отопри!
— Не отопру. Ложись спать!
— Пусти меня на двор!
— Не пущу.
— На двор! понимаешь ты? на двор. Нешто я без шапки уйду босиком? Вот дура-то! думает, я уйду босиком. Ах, мало я тебя учу, мало, мало… Не отопрешь?
— Не отопру.
Хозяин подумал и сказал:
— Ну так подавай мне горшок с кашей!
— Ничего я тебе не дам: и шапки не дам, и горшка не дам, и на двор не пущу. Сиди!
— Ну, хорошо.
Хозяин замолчал и потупился. Хозяйка поглядела на него и пошла в каморку постилать постель. В то же время вдруг поднялось окно, и из темноты показалось лицо мещанина. Он высунул свою бороду и сказал потихоньку:
— Я здесь!..
Хозяин очнулся, схватил чей-то кафтан, сдернул с гвоздя шапку прохожего, отпер дверь и что есть мочи босиком пустился бежать.
— Ах, убег! лови, лови его! — выскочив из каморки, кричала хозяйка.
— Лови в поле ветер, — вставая, сказал солдат. — Давай-ка лучше спать ложиться. Дело-то складней будет.
Время стояло летнее, самое раннее лето. Ехал проселком вольный ямщик, вез в телеге, на тройке, проезжающего.
Шла дорога полем, шла лугами да оврагами, и пришла дорога к лесу. Стали в лес въезжать. Дело было к вечеру.
— Далеко́, что ли? — спросил проезжающий.
— Недалёко.
— А как?
— Да вовсе близко. Вот из лесу выедем, тут она и есть.
Ямщик остановил лошадей, слез, походил вокруг телеги, подтянул чересседельник, дугу покачнул, опять сел и, вытаскивая из-под себя вожжи, крикнул лошадям:
— Но! Недалёко!
Телега запрыгала по корням; в воздухе вдруг почудилась сырая, пахучая свежесть. Проезжающий снял картуз, вытер лицо платком и начал пристальнее всматриваться вперед.
Сквозь жидкий дубняк и орешник беспрестанно то там, то сям проскакивали лучи покрасневшего солнца, по верхушкам птицы порхали. Лес заредел, стал все мельче да мельче, солнце разом выглянуло над кустарником, лошади круто повернули вправо, и вдруг телега очутилась на самом краю страшного обрыва, по которому вилась змеей дорога, вся изрытая, избитая и усыпанная мелкими камнями. Лошади стали…
С этого места видно верст на двадцать. Внизу, под самым обрывом — река, вся усеянная островами. Течет эта река из зеленых лугов, густо заросших мелким курчавым кустарником; извивается и прячется она в камышах, и опять сверкает вдали, и наконец совсем пропадает за далекими синими озерами. На другом берегу реки расстилаются сенокосы, хлебные поля и деревни. Ближе, поправее, село, вытянутое к церкви, с обеих сторон обсаженное садами, огородами, гумнами и старыми, почерневшими скирдами. Направо, в саду, на пригорке помещичий дом. В самом низу под горою шумит водяная мельница.
— Экое место! — вслух сказал проезжающий.
— Место потное, — от себя заметил ямщик. — Годом бывает, сена́ родятся богатые, — прибавил он немного погодя и стал спускать, приговаривая лошадям:
— Гляди небось!
Проезжающий осматривал местность; лошади скользили и оступались; ямщик, не оборачиваясь, спросил:
— Сродственники будете Лександру Васильичу-то?
— Нет.
— Так, значится, в гости побывать?
— Да, в гости.
— Доброе дело. Служите де, ай нет?
— Нет, не служу.
Ямщик оглянулся.
— Кто ж вы будете сами-то?
— Попов сын.
— Мм. Да, да, да.
Ямщик помолчал, потом сказал в раздумье:
— А и много тоже ноне вашего брата, кутейников-то.
— Довольно.
— Довольно, довольно, — покачивая головою, говорил ямщик. — Ну, и что же теперя, братец ты мой, в писаря, что ли, задумал к яму́ проситься?
— Нет, так, по своему делу.
— Да; по свому делу… Но! дьяволы! Пропасти на вас нет! Ту, ту, ту!