— Это? —
— Иван Степаныч, чаво я тебя хочу спросить.
— Спрашивай!
— Таперь ежели я мальчика рожу, что яму…
— Пошла вон!
Кончив расчеты с бабами, Иван Степаныч иногда заходил к Рязанову и сообщал ему новейшие политические известия в таком роде:
— Газеты читали? Генерал Грант получил подкрепление. Еще извещают, что генерал Мид перешел Рапидан и настиг главные силы генерала Ли. Вот опять чесать-то пойдет. Ах, черти! Ну, только им против майора Занкисова далеко.
— Ну, конечно, — подтверждал Рязанов.
— В «Московских ведомостях» описано: весь в белом, и лошадь белая, несется впереди, а белый значок позади. Сейчас налетит, — раз!.. Из Петербурга дамы прислали письмо: Кузьма Иваныч, сделайте ваше одолжение, наслышаны, так и так, обо всех доблестных делах… всё удивление и признательность… со значком среди опасностей боя… будьте так добры, говорят, вот нашей работы… от души преданные вам дамы.
— Ага. Это хорошо, — говорил Рязанов.
— Нет, слышите, какая штука-то: там этот жонд весь ихний — к чертям!.. а эти самые гмины, что ли, — черт их знает, — говорят: вот, говорят, теперь мы свет увидали. А? Нет, ведь хитрые, анафемы. Да. А еще в деревне Граблах крестьянин Леон, двадцати лет, надев овечью шубу шерстью вверх, вечером отправился в дом Семена Мазура, а он его хлоп из ружья. Вот оглашенные-то! Ха, ха, ха! Чем занимаются? А? Тоже небось солтыс какой-нибудь. Гха! Солтыс! А то еще войт у них бывает… Войт…
Разговоры за обедом и за чаем с каждым днем становились все короче и короче. Самое ничтожное обстоятельство, самый ничтожный случай сейчас же делался темою для разговора, и всякий разговор неминуемо кончался спором, во время которого Щетинин разгорячался, а Марья Николавна с напряженным вниманием и с беспокойством ловила каждое слово и, видимо не удовлетворенная спором, уходила в сад или просиживала по целым часам в своей комнате, глядя на одно место. Встречаясь с Рязановым наедине, она пробовала заговаривать с ним, но из этого обыкновенно ничего не выходило. Она спросила его один раз:
— Вы, должно быть, презираете женщин.
— За что-с?
— Я не знаю; но судя по вашим разговорам, я думала…
— Нет-с, — успокоительно отвечал он. — Да я и вообще никого не презираю.
Так разговор ничем и не кончился: Рязанов стал глядеть куда-то в поле, а Марья Николавна постояла, постояла, посмотрела на его жидкие, длинные волосы, на кончик галстуха, странно торчащий вверх, поправила свою собственную прическу и ушла.
В другой раз она встретила его в саду с книгою.
— Что это вы читаете? — спросила она Рязанова.
— Так, глупая книжонка.
— Зачем же вы ее читаете, если она глупая?
— На ней не написано —
— Ну, а теперь, когда уж вы знаете?
— А теперь я уж увлекся, мне хочется знать, насколько она глупа.
Марья Николавна немного помолчала и нерешительно спросила:
— Скажите, пожалуйста, ведь вы… вы не считаете моего мужа глупым человеком?
— Нет, не считаю.
— Так почему же вы с ним никогда не соглашаетесь в спорах?
— А потому, что нам обоим это невыгодно.
— Почему же ему невыгодно? — торопливо спросила Марья Николавна.
— Спросите его сами.
— Я непременно спрошу.
Она сорвала ветку акации, начала быстро обрывать с нее листья и, сама не замечая, бросать их на книгу. Рязанов молча взял книгу, стряхнул с нее листья и опять принялся читать. Марья Николавна взглянула на него, бросила ветку и ушла.
После одного из таких разговоров она вошла к мужу в кабинет и застала его за работою: он поверял какие-то счеты. Она оглянулась и начала что-то искать.
— Ты что, Маша? — спросил ее Щетинин.
— Нет, я думала, что ты…
— Что тебе нужно?
— Да ведь ты занят.
— Что ж такое. Это пустяки. Тебе поговорить, что ли, о чем-нибудь?
— Ммда. Я хотела тебя спросить…
— Ну, говори! Садись сюда! Да что ты какая?
— Ничего. Пожалуй, Яков Васильич придет.
— Нет; он теперь, должно быть, уж не придет. Ты что же? не хочешь при нем? а?
Марья Николавна молчала; Щетинин хотел было ее обнять, но она тихо отвела и пожала его руку. В кабинете было почти темно; на письменном столе горела свеча с абажуром и освещала только бумаги и большую бронзовую чернилицу. В окно, вместе с ночными бабочками, влетали бессвязные отголоски каких-то песен и тихий, замирающий говор людей, бродивших по двору. Марья Николавна сидела на диване, отвернувшись в сторону, и щипала пуговицу на подушке. Она то быстро оборачивалась к мужу, как будто собираясь что-то сказать, то вдруг припадала к пуговице и пристально начинала ее разглядывать; потом опять бросала и все-таки ничего не говорила.
— Да что? что такое? — с беспокойством глядя на жену, спрашивал Щетинин.
— Вот видишь ли, — наконец начала она. — Я давно хотела спросить… да… да как-то все… Я, может быть, этого не понимаю…
— Чего ты не понимаешь?
— Да вот, что ты все с Рязановым споришь…
— Ну, так что ж?
— Почему ты его никогда не убедишь?
— Только-то?
— Да, только.
— Так ты об этом так волновалась?
— Ну, да.
— Господи! Я думал, бог знает что случилось, а она… — говорил Щетинин, вставая с дивана и смеясь.