Потом Миша собирал вещи и двигал мебель, а Таня, покачиваясь из стороны в сторону, смотрела на своё отражение в тёмном окне и видела только свои огромные глаза.
Потом они ехали в Мишиной машине в больницу. Сначала Таня отказывалась садиться, и Мише пришлось, держась от неё на некотором расстоянии, демонстрировать раскрытые ладони. Берти Таня не боялась, но села на переднее сиденье, рядом с Мишей.
Около ворот больницы Миша вопросительно обернулся назад, к Альберту, и тот отдал распоряжение:
— Будь с ней, я сам.
Потом Миша с Таней смотрели, как тот, сильно хромая и подволакивая ногу, идёт к воротам и через больничную площадь к приёмному покою.
Недалеко от Таниного дома Миша остановился и купил водки.
— Пей, — протянул он ей открытую бутылку.
Таня отрицательно замотала головой.
— Пей! Что ты мужу скажешь? Время два часа ночи!
7
Спустя полчаса он тащил ватную Таню на руках на четвёртый этаж: в московских пятиэтажках не делают лифтов. И передал её сонному Олегу:
— У нас был внеплановый корпоратив. Она немного выпила.
Они встретились, кажется, в парке.
Она наблюдала за галдящими в луже воробьями, а он что-то читал. И заговорили о чём-то, сейчас уже она и не помнит, о чём.
Потом гуляли и беззаботно болтали, зашли в кафе на углу.
Потом встретились ещё раз. Потом стали встречаться.
Он не походил на других. Улыбчивый, никуда не спешащий, словно вся жизнь — это большая прогулка, он говорил иногда серьёзные или странные вещи, и она задумывалась.
Они были чем-то похожи друг на друга: оба носили слегка потрёпанные джинсы и спортивные сумки через плечо, оба любили мороженое. Одинаково смеялись и предпочитали джаз.
Он рассказывал ей о прочитанных книгах, и она читала их тоже. Пел под гитару, и она записывала в свой дневник слова и аккорды. Читал ей свои стихи. Слушал её рассказы про сессию и начальницу, про вчерашние сны и кошку, сбежавшую через балкон по водосточной трубе.
Но ничего не рассказывал о себе.
— Зачем? — улыбался он, — Ну какая разница, кто я? Нам интересно вдвоём, у нас общие взгляды на мир и искусство. Нам хорошо вместе. Чего же ещё?
— Чего же ещё? — повторяла она, и тонула в его глазах и руках, и совсем ни о чём не думала.
А потом он приехал на какой-то огромной блестящей машине. Она даже не слышала, как такие называются. И вместо привычной рубашки и джемпера на нём оказался безупречный дорогой костюм. И незнакомый запах тонкого, едва ощутимого парфюма.
— Понимаешь, мне важно, чтобы любили меня — именно меня, а не вот это, — он показал ей на машину и на свои золотые часы, — А все любят почему-то совсем не меня. Понимаешь?
Она смотрела на его лицо и видела другое, не знакомое ей выражение. Словно это был он и в то же время совсем другой человек. Что было в его взгляде? Она не поняла.
Но ей захотелось уйти. Подальше от этой дорогой машины, от слепящих глаза аксессуаров и чужого запаха. Домой, к своей тетрадке с аккордами и словами его песен. К их общим книгам и интересам.
И она ушла. От него к нему самому.
Анютка ещё маленькая была, и они с Машей ехали в метро.
Народу — тьма. Вагон раскачивался, и вместе с ним качались туда-сюда люди. Маша пристроила Аню в уголке у двери и загораживала собой дочь от чужих локтей.
Рядом с ними так же тщательно оберегал от ударов свою спутницу молодой мужчина. На самом длинном перегоне поезд набрал скорость, и тряска стала настолько сильной, что Маша, не удержавшись, всем телом навалилась на него.
— Не толкайся, корова, — услышала она грубый окрик и получила удар локтем в бок, — Не видишь: тут исключительная женщина стоит.
Его спутница заулыбалась.
Когда они вышли на станции, Аня спросила Машу:
— Мама, я зачем дядя тебе нагрубил? Он так сильно любит тётю?
— Нет, он её вовсе не любит, — ответила Маша, — Когда мужчина любит женщину, он любит и всех остальных женщин тоже. Всех, без исключения.
— Мама, а ты любишь всех детей без исключения? — поинтересовалась Аня.
— Всех, но ты у меня самая-самая исключительная, — ответила дочери Маша.
Аня улыбнулась, а Маша промолчала о том, что то же самое она говорит и другим детям тоже.
Мужчин у Майки не было. Ну, то есть были, конечно, но разве это мужчины?
— Это потому что ты не умеешь готовить! — вынесла свой вердикт мама и, хлопнув дверью, ушла в консерваторию приобщаться к прекрасному.
Майка заревела и поплелась на кухню.
Первый кулинарный шедевр носил название «запеканка» и серьёзно обеспокоил соседей. После того, как дым рассеялся, Майка вынесла угольки на помойку и замесила жидкое тесто.
