«Частный случай» тут же вырастает в обобщающий символ. Город горит (не может не гореть город, покинутый жителями и занятый вражеским войском, — снова тень «Войны и мира»):
Видели, но никто не бежал тушить.
Дым и пламена с треском выбрасывали, выносили вверх чужой ненужный материал, чужой ненужный труд — и огненными голосами шуршали, стонали, что всё теперь кончено, что ни примирения, ни жизни не будет больше.
Ясно, что не только (и не столько) харитоновскому взводу пророчит беду этот пожар.
Сколь бы коварной ни была германская политика, сколь бы целесообразным ни было вторжение в Восточную Пруссию (на миг отвлечемся от нашего знания о бессмысленности и неподготовленности этого военного решения), сколь бы велико ни было сочувствие русского писателя (и русского читателя) к своим (усугубленное тем, что теперь мы знаем: операция закончилась крахом) — в «Августе Четырнадцатого» горят немецкие города, деревни, усадьбы, разграбляются и рушатся немецкие дома и магазины, страдает мирное немецкое население. Только что перенесший чудовищную «молотьбу» Арсений Благодарёв попадает в разгромленное имение (племенной скот бродит по саду, пусты идеальные конюшни, вытащены из дому диваны и кресла, в доме перевернута и переломана мебель, разбито зеркало, расколота мраморная доска с родословной хозяев — символически низвергнут их род, поруганы предки). Приходит весть об атаке петровцев и нейшлотцев, и Благодарёв чувствует страстное желание вдарить немцам: «…Пригожий, разгарный денёк и земля чужая раздольная, топчи — не жалко. Мало сладкого, конечно, если б так вот у них в Каменке воевали. В Каменской волости, сла-Богу, сроду так не воевали» (25).
Сроду не воевали — будут. На вопрос Н. А. Струве (телеинтервью на литературные темы, 1976) о будущем, безусловно, привлекательного героя: «Но Благодарёв не соблазнится?» — Солженицын ответил уклончиво: «Ну, там, знаете, в „Августе“ уже есть намёки, кем он будет, но я не хочу расшифровывать раньше времени»[231]. Благодарёв, как мы знаем из позднего рассказа «Эго», станет одним из «начинателей» антибольшевистского крестьянского (Антоновского) восстания. Но меж войной и восстанием случится революция, прямо ведущая к власти большевиков и новому крепостному праву. Не умеющие угадать будущее, соблазненные посулами земли и мира солдаты — в том числе лучшие из лучших, в том числе будущие повстанцы, борцы за крестьянскую волю — рванут домой и примутся захватывать чужое, а для того придется и убивать. Мы не знаем (и видимо, никогда не узнаем), сколь сильно нагрешил в те роковые месяцы Арсений, не знаем, что он делал в годы Гражданской войны, но остаться вовсе безгрешным ему было едва ли возможно (ср. о начале «нестроения» в Каменке (А-17: 106); подробно этот сюжет рассматривается в главе IV).
Зато мы знаем путь другого персонажа «Августа Четырнадцатого» и «Эго» — Терентия Чернеги, о котором в рассказе говорится, что в Семнадцатом примкнул он к большевикам, «два года служил им, даже и в ЧОНе, а всего насмотрясь — перешёл на крестьянскую сторону» (I, 277). Удивляться тут нечему. В «Августе…» Чернега сметливостью и хваткой пленяет Ярика Харитонова, но в словах его «А як в кобуре ще и гусь жареный — о то война!» (19) слышится не одна бравада, но и своего рода удовольствие от войны. При отступлении он действует смело и толково, сильно способствуя спасению многих окруженцев (43, 51). Естественно, что и дальше на войне Чернега, уже выйдя в офицеры, чувствует себя как рыба в воде (О-16: 3). В самом начале революции он «пошёл в гору» (М-17: 614), а затем быстро учуял настоящую «силу». В его рассказе о минском съезде делегатов Западного фронта отчетливо звучит презрение к наступившему безвластью (А-17: 31). На еще более высоком съезде в Петрограде Чернега заинтересованно приглядывается к большевикам и брезгливо реагирует на речь эсера Сватикова:
Во имя любви к великой матери-Родине, я умоляю вас, мне плакать хочется: поддержите Временное правительство! спасите Россию! Иначе у нас будет новое самодержавие какого-нибудь Иванова 13-го…
И отмахнулся Чернега: не-е-е… Коли плакать вам хочется, пехтери, так никакой вы каши не сварите.
Удачливый человек войны, Чернега закономерно становится человеком революции.
