Героиня радуется весне, которая совпала с революцией, весне, которую революция стремится поставить себе на службу. Но проигрывает. Как бы ни хотелось Сане дотянуться в «зовущую, невыразимую, загадочную красоту», открывшуюся ему под молодым месяцем (577), пренебрегать долгом он не станет. Как бы ни жаждала любви Ксенья, она будет ждать своего суженого и угадает сердцем, что это не трогательный Ярик Харитонов (549). Счастье апрельской встречи (А-17: 91) не заставит героев ни полюбить революцию, ни отодвинуть ее в сторону. Понимая, что любовь не избавит их от серьезных испытаний, они будут искать надежной опоры — потому и вспомнит Саня о «звездочёте» Варсонофьеве, потому и отыщет его счастливая чета, дабы спросить о самом главном.
Детальный анализ этого чрезвычайно важного для всего «Красного Колеса» эпизода будет проведен в главе IV, сейчас же обратим внимание лишь на один его пункт. Звучит извечный вопрос русской интеллигенции: «Что делать?» — и Варсонофьев, уходя от наставительности, предлагает Сане ответить на него самому:
— Я думаю… я думаю… Простой человек ничего не может большего, чем… выполнять свой долг. На своём месте.
— Это б — хорошо было. Через это бы мы спаслись. Но сегодня не любят таких слов, как «долг», «обязанность», «жертва».
В том и проблема, что немногие (избежавшие соблазна, не потерявшие себя) готовы оставаться на своих местах и выполнять свой долг. Свои места опостылели, не выполнять долг хочется, а взимать долги, уплату которых обещала революция. С выплатами же получается скверно, во всех смыслах, включая прямой; не случайно революция сопровождается инфляцией. «На всех митингах: „Товарищи, требуйте!“ По всей России клич — „подай!“» (А-17: 180).
То, о чем Варсонофьев говорит в начале мая, вовсю клокочет уже к исходу марта.
Требуют крестьяне земли, «многолетне обещанной кадетами», и ничего с этим поделать не может печальник горя народного Шингарёв, ставший министром земледелия:
…Начни сейчас передел — и остановится последнее снабжение городов. Но не только не время им заняться и сил нет, а вот изумление: самой этой необъятной земли для раздачи в России не обнаружилось! Оказывается, даже всю казённую и помещичью землю разделив, — в иных губерниях нельзя добавить крестьянину и одной десятины. ‹…› после революции, когда пришло практически делить, и оказалось: три четверти земли и так уже у крестьян. А
А — рабочие? Оглянулись, что из свободы можно и больше выколотить (чем утвержденный уже восьмичасовой день с сохранением прежней заработной платы. —
…А чернорабочие (подстрекаемые большевиками) требуют и себе такую же оплату, как получают высшие разряды. ‹…›
А вот мы какие рыла вылезли. Попрекали образованных, что они своекорыстны, — а мы? Попрекали фабрикантов, что они жадны, никак не насытятся, — а мы? Да мы жадней и дичей!
