И проклинал себя Павел Николаевич (еще до кризиса! —
Милюков интриговал не для себя, а, как казалось ему, для дела. (Спасение России может обеспечить только долгожданная революция, а потому Россия и революция сливаются в сознании Милюкова и других ревнителей свободы воедино — отречься от этой химеры Милюков, как и очень многие русские интеллигенты разных оттенков, не мог ни в апреле, ни много позднее.) Но, во-первых, мыслимые задним числом альтернативы не так уж хороши (много ли толку было бы от размашистого говоруна, вечно кипящего «самовара» Родзянки? — ведь неспроста отодвигал его Милюков в сторону), а во-вторых, именно Милюков проторил дорогу тем, кто избавляется от него в апреле[271]. Разными побуждениями руководствуясь. Если Терещенко, Некрасов и Керенский предстают у Солженицына едва ли не стопроцентными карьеристами, то князь Львов — не больше симпатий вызывающий — отнюдь не о себе заботится. Он словно бы искренне хочет всех примирить (невольно пародируя толстовского царя Фёдора Иоанновича и князя Мышкина), из-за чего и предает «упрямого», уже не способного на губительные компромиссы Милюкова. Он ведь зла лидеру кадетов не желает и заслуги его ценит.
Улыбка князя была прелести неизъяснимой, но и печали:
— Как раз в эти дни… в Исполнительном Комитете… Они теперь в процессе принятия решения, и мы должны им облегчить. (Замечательна недоговорка, даже многоточием не развитая. «Облегчить» — и всё. —
‹…›
— Помогите, — ласково просил князь и смотрел из низкого кресла безгрешными глазами.
И после взрыва Милюкова, которому обида и ярость не помешали с азбучной четкостью растолковать, что коалиция, сооруженная «в угоду безответственному Совету», будет означать «распад власти и распад государства», льется тот же елей:
Слабым нежным голосом возразил не такой-то и хиленький, совсем не щуплый князь (мгновенно меняется точка зрения, мы видим теперь Львова глазами прозревшего Милюкова. —
— Павел Николаевич. (Нет восклицательного знака. Львов уже не просит, но отбывает номер «просьба». —
И та же слащавая фальшь после «окончательной победы» — заседания правительства, когда преданный, выпихнутый наконец в отставку Милюков, блюдя норму интеллигентного поведения, обходит «всех коллег с рукопожатиями, в том числе и мерзавцев»:
Когда дошла очередь до князя Львова — тот удерживал руку Павла Николаевича и безсвязно лопотал что-то вроде:
— Да как же?.. Да что же?.. Нет, не уходите!.. Да нет, вы к нам вернётесь.
