— Это не ситуация, а частность, — сказал Гаврилов. — Ты, может, и грамотнее меня, а главного не соображаешь. А оно, скажу тебе по секрету, в том, чтобы головы себе не ломать и выполнять приказание. Вот дорога хорошая, жми себе и радуйся, что скорость давать можешь. И я вон радуюсь, что женщинам продукт везу высшей качественности, а не комбижир какой-то. А если за всех голову ломать, то на личную обязанность, на долг свой священный, можно сказать, сил не останется. Сталин пусть Москву защищает, а ты руль держи. Ясно?
— Ясно-то ясно, товарищ капитан… Но шоссе уж очень пустое…
— А это не твоя печаль. Ты что, дорожная инспекция?!
— А, сволочи! — выругался вслух и дернулся так, будто получил кулаком в челюсть.
— Зубы болят, товарищ капитан? — спросил водитель.
— Ага, — кивнул Гаврилов, который видел дантистов только на медицинских комиссиях.
— Закурите. Помогает!
— Нельзя мне. Легкое прострелено, — на этот раз не соврал капитан.
— А как вас?.. — спросил водитель, который еще не видел войны.
— Пулеметом из танка. Нервы не выдержали — вперед полез… Да ну его, не в этом беда, парень. У меня баба с пацанами под немцами осталась.
— Да я слышал. Вы завмагу говорили.
— Вот что плохо, товарищ боец.
— Да, понимаю…
— Ну этого ты, положим, не поймешь. Но спасибо за сочувствие. А пусто и вправду как на том свете!..
— Зато скорость! Может, догоним эшелон и повернем его назад.
— Еще чего! — сказал сердито. — Ты, что ли, поворачивать будешь? На месте есть фортификационное («Смотри, выговорил!» — обрадовался Гаврилов про себя) начальство! Оно пусть командует. А поворачивать будешь руль и то, если я тебе прикажу. Так вот… Понял? — Но тут же, почувствовав, что был лишне груб, а с водителем пережимать никогда не надо, Гаврилов положил ему руку на плечо, что могло означать: «Не скисай, парень. Не пропадем!» — или что-нибудь в этом роде.
— Инженерное начальство, — сказал капитан вслух, не надеясь второй раз выговорить сложное слово, — само соображает. Да у них там телефон или даже рация есть, — неуверенно добавил он. — Они твое «важное сообщение» еще, может, вчера слышали. Если только оно — не вранье, — добавил для собственного ободрения. — Нет, Москву не сдадут. Москва — это, брат, политика! Москва — это, можно сказать, — все, хоть мы с тобой и не оттуда. Слышал, когда надо сказать: много, до едреной фени — говорят: прямо Москва?
— Слышал, — неловко усмехнулся водитель. — И когда в очко два туза выходит, тоже называется «Москва».
— Ну ты мне не лыбься, — помрачнел капитан. — Перебора не будет.
— К церкви, товарищ капитан? — спросил водитель.
— К ней. Может, оно там…
— Не было здесь таких, — вежливо, словно оправдываясь, отвечал старичок в балахоне. — Тут два дня никаких отрядов не было. Во вторник днем шли туда, за реку… Точнее, на запад… Очень быстро прошли.
— А стрельбу слышно?
— Простите, я глуховат несколько, — смутился старичок. — Но как будто бы нет. А смена моя, — он показал на парнишек, которые крутились рядом, — спит за троих.
— Понятно, — неуверенно сказал капитан.
— Да, извините, вспомнил, — сказал старичок. — Наверно, стреляют, только далеко. Стекла у нас в доме чуть-чуть ноют, и, знаете, посуда в буфете тоненько-тоненько поет, словно тоскует.
— Ясно, — сказал капитан, хотя ясности как раз и не было.
— А это, простите, ваши, как бы это сказать, бойцы? — полюбопытствовал старичок, тыча рукой в растянувшихся по полю женщин.
— Да, окопы рыть будут, — ответил Гаврилов. — Иди в кабину! — сердито крикнул он шоферу, жалея, что не погнал его раньше и тот слышал разговор. «Хотя куда ее, правду, спрячешь?» — тут же подумал про себя.
— Эй, товарищ старшая! — крикнул Гаврилов вылезавшей на шоссе Марье Ивановне. Крупная, как Симка, она запомнилась ему еще с утра. — Я тут шамовки привез. Прикажи своим сгрузить. Питание — первый класс.
— Ясна-а! — крикнула она, подплывая к полуторке.
— Помоги им, — сказал Гаврилов шоферу.
