На глазах становилась она крупней,наливалась недобрым цветом,и щетиной стояло перо у ней,и горели глаза при этом,и подумал пьяница: мне хана,за нее же и сяду, дуру!Поглядел следак, словно сом со дна,и сказал: «Унесите куру!»А как сняли ее со стула —не по-птичьи она вздохнула.По усам полковник провел рукой,помолчал, помусолил трубкуи добавил: «Подумай часок-другойи сдавай-ка свою голубку.У меня немало на ней висит.Она врет, как дождичек моросит.Ты же знаешь, какие бабы —она разом тебя сдала бы!»Наш мужик сидит и часы пасет,и тоска его сердце скулит-сосет.Тихо тикает в кабинете.Никого у него на свете.И у куры-дуры нет никого,ну нет никого, окромя его.<p>VIII</p>Так сидит мужик, шевеля хвостомв тишине, как на дне морском,и мечтает выпить раз пять по стои во тьму уползти ползком.Навсегда забыть, словно сон дурной,кабинет пустой, да и дом курной,да и весь чумной городишко,где ему обещают вышку.Говорит себе: «Ничего попал!»А зачем и как он сюда попали чего забыл на вокзале —сам не знает и не сказали.Все, что помнит – сумку забрал в Москве,попросили: мол, помоги.Про детей лишь то, что их было две,но ни лиц, ни имен, ни зги.Стали курьи, видать, мозги.Белый свет мутнеет пустым бельмом,и сидит петух, шевеля умомнад скамьею в табачных крошках,вспоминает платок в горошках.И покуда он прикидывал, на что ему решиться —удалиться в несознанку, продолжая петушиться,или скурвиться и курицу, как велено, спалить,если следователь-ирод не побрезгует налить —по стене с торжественным портретом,краскою застеленной до лоска,тонкая, но явная при этомпоползла-поехала полоска,а навстречу, словно помогая,двинулась другаябеловым решительным надрезом.И мужик, хотя и был тверезым,заморгал, настраивая зенкив направленье этой странной стенки —в ней, друзья мои, открылося окошко,но на что оно выходит – непонятно:вроде печки, вроде черного квадрата,по размеру – как стандартный телевизор.И оттуда, как из горлышка кувшина,донеслось: «Давай уматывать, мушшшына?»И петух, сидевший досель мешком,как-то вдруг шажок за шажкомприближа-придвигается к той стене,и совсем не боится, не.И уже в окошко ему видатьбаснословную благодать:двор накрыт, как стол, под густым кустом,и уже налили пять раз по сто,и накрыли любимую-горькуючерным хлебом с медовой коркою,и уже качнулся в пустой проем,как ребенок гулять на улицу.А потом решил стоять на своеми сказал – никуда без курицы,уходить – так вдвоем!Солидарно тьма погуделаи сказала: «Вот это – дело!»<p>IX</p>
