И в пьяном, затуманном бреду о песне-были думал, что в душе своей, как зерно на ладони, нес.
В сладкой дурманной истоме лебединых ласк Степан забылся…
А завтра…
Завтра – утреннее солнце, веселый крик птиц, свежий ветер и молодость разгонят дурман, и когда над долиной заиграет на тростниковой дудке отдохнувший за ночь пастух, – перемешаются кручины с весельем, слезы со смехом, вечер с утром, неотзовность с надеждами, волны с веслами, паруса с лебедями, туманы с солнцем, топорики с кумачовыми рубахами, кудри со свистом.
Степан очнулся в подземелье у чугунников:
– Ишь ты, не то сон видал, не то явь принял, – будто в гостях у ведьмы киевской судьбу разгадывал, а, видно, не мне да и никому судьбы человечьей не разгадать.
Шибко хотелось Степану вперед заглянуть, чтобы верной дороги держаться, – оттого и метался он, оттого и раскачивался на качелях душевной мятежности.
Знать желал: так ли, не так ли великое дело ведет, и что сулят пути неведомые.
И вдруг вскидывал кудри:
– Али впрямь лучше не думать, не гадать, не туманиться, а, как скатерть самобраную, развернуть судьбинную долюшку-волюшку да ждать, что будет. Эх, ма!
И Степан развернулся.
Он созвал на гору всех чугунников из всех подземелий.
Вылезли чугунники косматые, чернолапые, в волчьих шкурах, в спутанных бородах, одичалые, мычащие, зверолобые, вылезли с чугунными большими кистенями, с дубинами.
– Эй вы, чугунники, – вскочил на пень атаман, богатырской рукой указывая в низовье Волги, – вот там, где небо с землей сходится, – туда наша вольница путь держит, туда вас, чугунники, с собой гостить зову на пиры бражные, на разгул развеселый, на расправу с теми, кто вас в берлоги загнал, зверью уподобил. Там – города богатейшие, города торговые, там – золота, серебра, каменьев самоцветных, шелка, бархата да сапог сафьяновых, да девок румяных, да вина заморского и боярских шей – превеликие множества. Туда и зову гостить, чтобы вы, чугунники, хоть разок в жизни отведали, как в хоромах сладко спать в обнимку с девками по-боярскому, как в хоромах сладко жрать пироги с изюмом да вином запивать, как в хоромах легко ходить в бархате, в сапожках, в соболиных кафтанах по-боярскому. Надо же вам, чугунники, хоть разок в жизни почуять себя в человеческом образе, в оправе господской. А то век скотами в барских конюшнях прожили да в подземелья с горя зарылись, будто и не люди вы. Очухайтесь! Давайте-ка, голуби, сядем с нами на струги быстрые да поглядим то самое место, где небо с землей сходится, где на приволье знатно отгостим, а там поминай, как звали-величали.
Будто стадо коней, встрепенулись, заржали чугунники и всем скопом рванулись за атаманом.
Грохочущим рокотом раскатывались громадные громы грозной грозы.
Грррррррррр.
Барабанным боем барабанило небо костлявыми скелетными руками молний.
Грррррррррр.
Дробной дрожью дрожали обрывы беременных берегов.
Грррррррррр.
Волга стонала в бушующих гривах бешеных волн.
Хлесть-в-хлесть!
Хлесть-в-расхлесть!
Хлесть-в-перехлесть!
Шорохом шумным шептали испуганные деревья, качая склоненными вершинами:
– Ш-ш-ш-ш… так по всей земле нашей гроза шагает.
– Ш-ш-ш-ш… так по всей земле от Белого моря до Черного.
– Ш-ш-ш-ш… так по всей земле от Сибири до Киева.
А гром как рявкнет:
– Чего шепчетесь, старухи, ведьмы!
Грррррррррр.
– Ой, батюшко, не тронь, не греми, не грози, не рычи.
– Ш-ш-ш-ш… так по всей земле… так по всей земле…
– И все – нипочем. Все – не надо. Все – не то. Все – не тут. Все – не эдак. Все – конец мира. Все – сызнова. Все – на иной лад.
– Эх, матушка, эх, кормилица, эх, растрепалась, замаялась под вихрем разгайным.
– Чур-чур-чур-чур.
– Ой-ой-ой! Береги башку! Темень ярая!
– Держись за уши! Свалит вихорь.
– Ш-ш-ш-ш-ш-ш.
– Ох, а ночь-то. Ну, и страшенная. Ой-ой!
– Цивь-тью-циннь, – резнула молния по черному брюху.
– Гррр-ахх-гррр!
– Урррррррр, – урчало в долинах.
– Хлессс-балмм-лнай-хлессс, – хлестались хлестко о берег волны.
Разволновалась, разгулялась Волга вольная, размоталась разгайная, буйная.
Ббух! Треснулось дерево высоченное.
Обруснуло кого-то. Только спискнуло. Беда.
С корнем выворотило.
С горы камень оборвался. Бухнул в воду.
Шатануло утес.
Шарахнуло в гриву боровую.
– Шибануло в лоб – мась его яры!
– Ишь ты, леший, ишь ты, окаянный!
– Чур меня! Чур меня! Чур меня!
– Держусь емко за пень! Пронесет.
– Тише, сердешная.
– Цивь-тью-циннь.
Полоснула молния острым ножом.
– Гррр-ахх-аххгррр, – грянул гром раскатным кистенем.
А вихорь рвал, гнул, стонал. А Волга бурлила, пласталась. А горы гудели, мотали верхами. Дождь лил набегами-ливнями.
– Кто где! Ой-ой!
– Сгинула. Звякнула чушкой. Ведьма!
– Ярмы-ярмы-вый-вью-ю.
– Ох и вертит!
– Забарахтался! Засопел!
Фрол обходил дозорных:
– Эй вы, чугунники, дозорные, все ли целы, все ли на местах?
