Жить в благостном мире – невелика доблесть. Да и где она, эта благость, в несовершенном мире? Нет её в нем. Но она есть – в человеке. Однако не в каждом, а только в том, кто может жить, и живет ВОПРЕКИ неблагоприятным обстоятельствам. Кто, проходя сверхсложные, а порою и вовсе фантастические испытания, остается быть Человеком с большой буквы. Именно такие люди творят своим индивидуальным и внешне никак не заметным жизненным подвигом истинную человеческую природу, приближая её к природе божественной. О таких людях и будет вестись речь в этой книге.
Тезис (как есть)
Соприкосновение с обратной стороной жизни
У нас семь дней жили три женщины. У одной дети: мальчик лет четырех и девочка – чуть больше двух годиков. Хотя бригадир упросил нас приютить лишь одну женщину. Ту, что с детьми.
– Не складывается у неё жизнь. – Сказал он. – Ушла от мужа. Жить негде. Она – ладно. Детей жалко. Пусть пару дней поживет в вагончике, пока не устроится куда-нибудь.
Но вместе с той, у которой дети, пришли и две женщины: длинная, грубоватая на язык и внешность, и толстушка лет восемнадцати.
Мы пустили всех. Предоставили им в распоряжение спальный вагончик, теплый, обжитой. Сами решили пожить в другом, списанном, где у нас кухня.
Мы и встретили их, как полагается – хорошим обедом. Но сидели вместе недолго. Дядя Леша, напарник, когда они, поев, оживились и, не стесняясь нас, стали курить и материться, нахмурился и ушел, сказав, что ему надо на вахту. Да и я, их сверстник, и, можно сказать, сам воспитанный улицей, тоже тогда пришел в оторопь, углядев на левой руке той, у которой дети, нелепую для женщины наколку «Не забуду мать родную».
Но еще больше поразил меня пацаненок, сынишка этой женщины. Быстро и жадно съев, что ему дали, он осовело оглядел стол, зевнул и потер кулачками глаза. Потом дернул мать за рукав и по-детски унижающе просительно указал взглядом на папиросы. Та, продолжая материться, автоматически высыпала папиросы на стол, а освободившуюся пачку отдала.
Бережно взяв её в обе руки и не отрывая от неё загоревшегося радостью взгляда, мальчик бочком сполз со скамьи на пол. Не вставая с четверенек, отодвинулся от стола к телевизору и, перестав что-либо вокруг себя замечать, торопливо достал из карманов тесных коротких брючек два помятых пустых спичечных коробка. Посопев, сцепил их проволочкой с пустой половинкой пачки из-под папирос в паровозик. И стал увлеченно возить его по комнате, издавая звуки, похожие на стук паровозных колес.
Остолбенело понаблюдав за ним, я почувствовал себя нехорошо, и мне так же, как дяде Леше захотелось быстро отсюда уйти. Но сделать этого без повода было неприлично. И я неожиданно для себя предложил мальчугану
– А пойдем ко мне, я тебе пароход сделаю.
Однако голос мой отчего-то прозвучал не как у нормальных людей, а – низко, глухо. Да еще я закашлялся. Мальчик, услышав меня, приостановился, затих. Затем настороженно быстро поднял глаза. А когда понял, что я обращаюсь именно к нему, в испуге нахохлился. И, опустившись ягодичками на пятки, прикрыл ладонями пустые коробки. Мне такая его реакция показалась смешной. Я, развеселившись, взбодрился, и сковавшее было меня оцепенение прошло.
Когда же мальчик вновь и с усилившимся испугом в глазах посмотрел на меня, я улыбнулся ему довольно-таки раскованно и приветливо. Он, не отрывая теперь от меня завороженного взгляда, собрался привычно скривиться в плаксивой беззвучной гримасе. Но потом вдруг тоже разулыбался и бурно обрадовался. Резво вскочил с пола, смело подошел ко мне и уверенно вложил мягкую теплую ладошку в мою ладонь. Я её слегка сжал и он как-то весь торжественно засветился изнутри. И уже сам разволновавшимся не по-детски голосом поторопил меня:
– Так, пошли тогда, что ли.
Идти нам надо было из одного вагончика в другой: метров десять. Но пока мы шли, не разъединяя рук, ладонь его успела вспотеть.
Я сделал ему пароход из большого газетного листа. Приняв от меня бумажную игрушку, он от изумления и распирающей его радости вновь перестал что-либо видеть вокруг себя. Держа непослушными полусогнутыми руками перед сияющим лицом бумажный пароход, осторожно, как если бы держал в руках тарелку с водой, опустился на колени. Согнувшись в спине, бережно, словно совершая какое-то таинство, уложил локти на кошму, и только после этого разъединил руки.
Выпрямившись и не отрывая от пароходика взгляда, мальчик судорожно вздохнул и затих, переводя дух. Потом тихо, как если бы пробно, но почти точно как пароход загудел. Осторожно толкнул газетную игрушку вперед, загудев теперь увереннее и громче. И, наконец, ровно заурчав, будто работающий двигатель, плавно «поплыл» вокруг стола, время от времени останавливаясь, и завывая насколько хватало голоса. Протяжно, тоскливо и задушевно, как это во всем нашем свете умеют делать лишь пароходные гудки.
Вскоре эти его самозабвенные завывания приманили в наш вагончик и девочку. Возникнув в дверном проеме, она, покачиваясь на нетвердых ножках, просительно молча стала на меня смотреть. Я засмеялся и жестом пригласил её войти. Ловко перебравшись через высокий для неё порог, она прямиком, переваливаясь с ноги на ногу, как утка, протопала мимо меня к брату и тяжело плюхнулась на кошму рядом с ним.
