Я решил оставить пока Бригнева и Гэсарского и узнать некоторые подробности о сыне оптовика. Подвернулся удобный момент приняться за сына. Во время тайного обыска в доме Дончева я видел его на многочисленных фотографиях. На одной он был запечатлен в парадной форме кавалерийского подпоручика, на другой — в костюме фехтовальщика, с рапирой в руке, — свидетельство того, что шел по стопам своего папы. Он позировал, как киноартист, с трубкой в зубах, гарцуя на коне, в группе студентов на пляже, с белокурой девушкой в форменном головном уборе студентки и с красивой косой, ниспадающей через плечо, вероятно сверстницей. Я встал и подошел к огромному портрету, под которым горела лампадка. Показывая на портрет, спросил сочувственно:
— Это ваш… умерший сын?
— Да! — подтвердил он. — Был студентом юридического факультета. В конце 1943 года погиб при очень загадочных обстоятельствах. В результате полицейского расследования было установлено, что, будучи пьяным, парень, неосторожно высунувшись в окно, свалился с третьего этажа одного из домов.
— И вы… как мне кажется, не удовлетворены этим заключением? — возвращаясь мягкими шагами на место, спросил я. Мне показалось, что в доме действительно покойник.
— Нет. В душе у меня остались тяжелые сомнения. Я думаю, что мой единственный сын был убит.
— И что, вы не смогли прояснить ваши сомнения через своих всемогущих приятелей из контрразведки?
— Несомненно, я поделился с ними своими догадками. Они обещали проверить. Тянули, тянули, а потом сообщили, что… Ведь недаром говорится: ворон ворону глаз не выклюет.
— Вы хотите сказать, что ваши друзья согласились с неправильным заключением полиции?
— Да! — кивнул он, не поднимая глаз и не глядя на меня.
— И это при наличии тесной дружбы с вами?
— Не знаю, каковы были их соображения, но они скрыли от меня правду, к тому же сознательно и навечно.
— Значит, это нераскрытое убийство вы ставите в вину полиции. Мне, однако, неизвестно, что вы обращались в народную милицию с просьбой пересмотреть дело. Я работаю в отделе, занимающемся особо тяжкими преступлениями, и мог бы быть вам полезен:
— Я много думал над тем, чтобы снова поднять вопрос о загадочной смерти сына… но жена все время отговаривала. Зачем, говорила она, рыться в его могиле?
Я молча смотрел, как он дрожащей рукой вытирал пот со лба. На его лице резко обозначился багровый рубец, идущий от левого глаза через щеку к горлу и далее под ворот рубахи. Он резко повернулся ко мне, как будто угадав мою мысль.
— Автомобильная авария, — проговорил он, ощупывая плохо гнущимися пальцами рубец. — Врезался в железный забор, который чуть не обезглавил меня. И только потому, что старался спасти какого-то пьяного забулдыгу…
У меня не было больше намерений и дальше расстраивать хозяина дома, и я переменил тему разговора:
— А теперь вы чем занимаетесь?
— Филателией. Я владею одной из самых богатых коллекций в стране. Новая власть проявила ко мне великодушие и не конфисковала ее при национализации. Часть коллекции я уже распродал… Вчера с ужасом констатировал, что одному моему близкому приятелю удалось выкрасть из моей коллекции редчайшую персидскую серию марок, изданных задолго до войны.
— Кто этот ваш близкий приятель?
— Айзенбауэр. Был частным учителем немецкого языка у моего покойного сына… близкий нашей семье человек. Какой-то дальний родственник жены. Сейчас нигде не работает и занимается мелким воровством. Обычно подделывает ключи и проникает в квартиры знакомых, которые или дорожат своей репутацией, или боятся новой власти и не пожалуются на него.
— Насколько я понял, вы не подаете на него официальную жалобу?
— Нет, только констатирую: моя коллекция марок убывает.
Я на мгновение задумался и встревожился. Во время тайного обыска не была учтена возможность появления в квартире близкого к семье Дончевых человека с «нелегальным» ключом от входной двери.
— Когда вы видели в последний раз этого мелкого воришку?
— Несколько месяцев назад он поймал меня в кафе «Роса». «Гонят меня, батя Ромео», — взмолился он. «Учи русский язык, тогда не прогонят», — огрызнулся я. «Ты все никак не можешь простить мне колье, батя Ромео?» — скулил он.
— О каком колье он говорил?
— О колье моей жены. Я привез его из Египта еще до войны. Одного золота — двадцать два грамма. А этот негодяй украл его и продал. Давно это было — лет восемь назад.
— И вы ему простили? — сделав удивленный вид, спросил я.
Дончев сказал, что пожаловался Гэсарскому, но тот посоветовал молчать и никуда не обращаться. Айзенбауэр был их человеком, они не хотели его компрометировать такими пустяками. Он знал об их связях и служебных делах и мог проговориться где не следует!.. И Дончев простыл ему, но больше к себе в дом не пускал. Бригнев тоже защищал воришку, но малость потактичнее. Он обещал заняться им, забрать украденное ожерелье и вернуть хозяину. А в крайнем случае — взыскать деньгами.
— На этом все и кончилось, — подытожил Дончев, выразительно взмахнув рукой.
— Этот факт не свидетельствует о близких отношениях господ офицеров с господином учителем немецкого языка?
