Больше она ничего не сказала, только кивнула и опять принялась гладить львицу по густой шерсти. Шетар слабо, но явственно похрапывала.
– Прекрасно! Значит, решено, – сказал Каспро, и в его речи особенно отчетливо зазвучал северный говор. – Ступайте за своими вещами в «Перепелку» и перебирайтесь сюда.
Я колебался, не веря собственным ушам.
– Разве ты с детства не видел меня в своих видениях? Разве я, незнакомец, не окликал тебя по имени? И разве наяву ты стремился не ко мне? – Оррек говорил тихо, но, как всегда, с затаенной страстью. – Если нас направляет сама судьба, разве можем мы спорить с таким проводником?
Грай смотрела на меня с сочувствием.
А Мемер улыбнулась, быстро посмотрела на Каспро и сказала мне:
– С ним очень трудно спорить!
– Но я... я вовсе не хочу с ним спорить! – заикаясь, возразил я. – Вот только... – И я снова умолк, не в силах договорить.
Меле встала с дорожки, села рядом со мной на скамью, тесно ко мне прижалась и прошептала:
– Не надо плакать, Клюворыл, не надо! Все хорошо.
– Я знаю, – сказал я и обнял ее за плечи. – Все хорошо, Меле.
Sola domum et tantas servabat filia sedes, Iam matura viro, iam plenis nubilis annis.
Multi illam magno e Latio totaque petebant Ausonia...
Единственная дочь его, созревшая для мужа и брачных лет достигшая, хозяйничала во дворце высоком.
И в Лации [1], да и всей Авзонии [2] просторной немало женихов ее руки искали...
Мне шел девятнадцатый год, когда майским днем я отправилась к устью нашей великой реки за солью для приготовления священной пищи. Я взяла с собой только Титу и Маруну, но отец мой отправил с нами еще и старого домашнего раба, а также мальчика-погонщика с осликом, чтобы отвезти соль домой. До солончаков от нашего дома всего несколько миль, но мы превратили эту прогулку в настоящее маленькое путешествие: нагрузили бедного ослика провизией, шли не торопясь и добрались туда лишь к вечеру, а потом устроили роскошное пиршество на вершине поросшей травой дюны. Оттуда были хорошо видны и море, и песчаные отмели в устье реки. Мы разожгли костер и впятером славно поужинали у огня, а потом еще долго рассказывали всякие истории и пели песни, пока солнце не село за море и легкие майские сумерки не начали сгущаться, становясь темно-синими. Лишь с наступлением темноты мы наконец угомонились и легли спать, овеваемые свежим морским ветерком.
С первыми проблесками рассвета я проснулась. Все остальные еще крепко спали, да и птицы только-только начинали свою утреннюю спевку. Я встала, спустилась к устью реки и, зачерпнув ладонями воду, позволила ей пролиться обратно. Так я принесла жертву богам, прежде чем сама утолила жажду, повторяя то имя великой реки, каким называем его мы – Тибр, Отец Тибр, – а также другие его старинные, тайные имена: Альбу, Румон. Я вволю напилась речной воды, наслаждаясь ее приятным, чуть солоноватым вкусом. Уже совсем рассвело, и мне были хорошо видны длинные, словно застывшие волны у отмели, где течение реки встречалось с морским приливом.
А чуть дальше в утренней дымке, висевшей над морем, я увидела корабли – целую флотилию; большие черные суда эти явно приплыли с юга и направлялись прямо к устью реки. По обоим бортам каждого мерно, точно крылья огромных птиц, вздымались и опускались весла.
Один за другим корабли, разрезая грудью длинные волны и плавно покачиваясь на них, вошли в реку. Их изогнутые носы и тройные тараны были бронзовыми. Я, стараясь стать незаметней, присела на корточки у воды, и ноги мои утонули в солоноватом прибрежном иле. Первый корабль вошел в реку и проплыл мимо, темной громадой возвышаясь надо мною и по-прежнему размеренно двигаясь под аккомпанемент тяжких негромких всплесков весел по воде. Лица гребцов скрывались в тени, но на высокой корме я заметила какого-то человека, силуэт которого четко выделялся на фоне светлого утреннего неба.
Он смотрел вперед, и лицо его, освещенное первыми лучами зари, показалось мне суровым и одновременно каким-то незащищенным. По-моему, он молился. И я сразу поняла, кто это.
