…смысл никак не может полностью пронизать действительность, но и она без него распадается в ничто; это одно и то же, сказанное по-разному.
Строительство книги отличается от строительства дома тем, что писатель возводит здание, в котором сразу же поселяются люди. И они, эти люди, тоже участвуют в строительстве: носят кирпичи и воруют кирпичи, вставляют стекла и бьют стекла, тайком от создателя что-то пристраивают, перегораживают, ломают, меняя авторские планы и самого автора, влюбляются, ссорятся, расставляют шкафы и прячут в них скелеты, пьют водку и развешивают по стенам ружья, которые когда-нибудь да выстрелят…
Другие книги растут как города. Отважный человек приходит на берег реки, вбивает в землю кол, привязывает к нему коня, возводит вокруг ограду, внутри которой строит дом с очагом, храм и тюрьму, и со знаменем в одной руке и заряженным пистолетом в другой отправляется на встречу с туземцами. Со временем город обрастает предместьями, внутри ограды множатся улицы, закоулки и площади, где кипит жизнь – с торговлей и казнями, с озарениями и изменами, с великими подвигами и великими злодействами…
Или же это открытие новых земель, населенных неведомыми существами и познаваемых по мере движения к божественным вершинам и дьявольским пропастям, через глухие чащобы, где вдали за деревьями мелькают и тотчас гаснут огоньки, остающиеся, однако, в памяти, огоньки тревожные, манящие, зовущие бесстрашных к подвигу, разумных – к бегству…
Но прежде дома, прежде города, прежде страны была мечта, нечто неосязаемое, нечто расплывчатое, туманное, часто невнятное, иногда и вовсе дикое, но способное перевернуть мир, изменить человека, превратив пастыря бытия в господина сущего – и наоборот.
Мечта была прежде всего, как любовь всегда бывает прежде жизни.
Впрочем, речь идет о книге – всего-навсего о книге.
В данном случае – о «Прусской невесте», хотя бы потому, что она стала такой же частью моей жизни, как альбумины и фибриногены – частью моей крови.
Недавно я наткнулся на папку, в которой оказались десятка два листа желтоватой газетной бумаги, покрытых подслеповатой машинописью, которая была вдоль и поперек испещрена выцветшими пометками, сделанными шариковой ручкой. Это был не какой-то связный текст, а наброски, маленькие фрагменты, выписки и т. п. На четвертой странице обнаружился список имен: Буяниха, Колька Урблюд, Миленькая и Масенькая, Леша Леонтьев, Светка Чесотка, то есть персонажи «Прусской невесты».
В 1975 году я пришел в газету и сразу решил научиться печатать на пишущей машинке. В редакции была старенькая портативная «Москва» с высокой кареткой, которая пылилась без дела в кабинете главного редактора. Тексты мы писали от руки на газетной бумаге, которая оставалась в типографии после разделки рулонов. Это были излишки. Эти излишки резали на прямоугольные листы и пачками отдавали журналистам.
Значит, именно в семьдесят пятом я начал выводить на свет божий героев будущей книги и даже сочинил несколько рассказов (один из них потом вошел в книгу). Значит, почти полвека – всю сознательную жизнь – я живу с «Прусской невестой», которая и до сих пор не оставляет меня, то уходя в глубокую тень, то всплывая и требуя воплощения. Иногда мне кажется, что она живет своей жизнью, постоянно меняясь и меняя меня…
Всякий раз, когда готовилось очередное издание «Прусской невесты», русское или польское, французское или английское, венгерское или испанское, мне приходилось перечитывать книгу с начала до конца. И с годами это чтение становится все более нелегким трудом. Все чаще вспоминаются обстоятельства, люди, детали, которые, казалось, давно забыты, да и, в общем, не представляют интереса ни для кого, кроме меня.
Вот эти рассказы писались в Касимове ранними утрами в крошечной кухне, когда дети еще спали. Писал в двухкопеечной школьной тетрадке – на правой странице текст, на левой – пометки, наброски, связанные с развитием сюжета, характеристиками персонажей, а иногда это были замыслы следующих рассказов. За окном – август, запах сосен льется в окно, на столе чашка с крепчайшим чаем и сигареты. Радостный озноб, от писанины болят и опухают пальцы, где-то неподалеку кукушка отмеряет вечность…
А с этой историей я мучился лет пятнадцать, а то и двадцать, пока однажды не проснулся в ночном поезде, сел к столику и стал писать и писал до утра под стук колес, звяканье стаканов с остывшим чаем, спросонное бормотанье молодой женщины, свесившей с верхней полки толстую красивую ногу с черными ногтями, и вспоминается запах мочи и табака в тамбуре, куда я выходил покурить, и молчаливый старик в коридоре вагона, всю ночь простоявший у окна и не обращавший внимания на слезы, катившиеся по его желтой щеке…
