– Ничего, Василий Иванович. Все не растащат.
Директор посмотрел на Илью Духонина, сидевшего на своей тележке со сложенными на обрубках ног руками.
– Гнать бы их… – кивнул в сторону сарая, возле которого уже топтались любители порыться в книгах. – Ты ж сторож…
– Гнать бы, – эхом откликнулся безногий сторож. – И Вита тут как тут…
Волостнов нахмурился. Вита Маленькая Головка сидел на корточках поодаль, у лаково блестевших штабелей сажевой целлюлозы.
– Василь Иваныч! – крикнул бригадир Леон Шпадарис, на голову возвышавшийся над толпой грузчиков. – Василь Иваныч! Иван Антоныч! Идите сюда обои!
Сунув руки в карманы плащ-палатки, директор зашагал к вагону, лавируя между кучами макулатуры.
Машинист что-то протяжно прокричал, и паровоз, несколько раз лязгнув и окутавшись паром, оторвался от состава и пошел в темноту, к станции. С той стороны подходили люди. «И откуда они узнают, что именно книги привезли? – подумал Волостнов. – Ведь в документах одни тонны проставлены…» И поспешил вслед за директором.
Шпадарис протянул директору книгу. Василий Иванович взглянул на обложку, повернув ее к свету, и присвистнул. Смахнул с головы капюшон.
– Ну что? – спросил Шпадарис.
Толпа угрюмых мужчин выжидательно молчала.
– Погодите пока. – Директор провел ладонью по белой голове. – Перекурите, а я пойду позвоню.
Волостнов проводил взглядом директора, который чуть не бегом устремился к кирпичному сараю.
– Чего это он?
Иван Ковалайнен молча протянул ему книгу. На обложке тускло золотились буквы – «И. В. Сталин. Сочинения».
– Дела… – протянул Шпадарис.
Неслышно подошедший сзади дед Муханов заглянул через плечо Волостнова, поперхнулся дымом сигареты-самокрутки, набитой вместо табака грузинским чаем высшего сорта. Иван Антонович оглянулся. Доктор Шеберстов коснулся пальцем полей шляпы. Волостнов кивком поздоровался с ним и с участковым Лешей Леонтьевым, который рядом с огромным доктором казался подростком, вырядившимся в милицейскую форму.
Участковый включил плоский карманный фонарик, развернул книгу.
– Регистрационный номер восемьсот сорок четыре, библиотека вэче восемьдесят семь сто. – Передал книгу Шеберстову. – Ну чего… расформировали часть, книги списали…
– Это ж не «Три мушкетера», – сказал дед Муханов. – Едрит ангидрит.
От сарая к толпе торопливо шагал директор.
– Давай выгружай! – Он махнул рукой. – Чего ждете?
Грузчики не шелохнулись.
– Значит, все в порядке, – задумчиво проговорил Шпадарис. – Значит, такой теперь порядок. Ну-ну.
Запыхавшийся директор закричал в лицо бригадиру:
– Тебе сколько раз, Леон, повторять? А ну, живо!
Иван Ковалайнен неторопливо влез в вагон, подсунул короткий ломик под штабель, навалился – груда книг обрушилась на мостки. Шпадарис открыл соседний пульман – и там оказались такие же одинаковые тома с золотыми буквами, хлынувшие на асфальт тусклым потоком, посыпавшиеся в узкую щель между вагонами и дебаркадером.
Внезапно со своего места сорвался Вита Маленькая Головка. Не обращая внимания на хмурого отца, он растолкал людей, прыгнул в вагон и принялся с остервенением выбрасывать книги на асфальт.
Что-то случилось. Никто не понял – что, но толпа бросилась к вагонам. Люди с ожесточением накинулись на книги, выгребая их из вагонного нутра, спешно наваливая на тележки и бегом отвозя в сарай. Испуганные женщины в фуфайках подхватывали книги вилами и швыряли в ревущую горловину мельницы. Стальные лопасти безостановочно перемалывали картон и бумагу. Подвывающие насосы заталкивали бумажную кашу в трубы, сочившиеся на стыках. «Из Сталина сделают картон, – тупо подумал Иван Антонович. – Потом толь. Покроют сараи». Картоноделательная машина в громоздком здании у моста через Лаву однообразно гудела, неторопливо выдавливая из себя широкую ленту серого влажного картона, сматывавшуюся в рулон. К утру одинаковыми рулонами будет уставлен весь склад. Оттуда их грузовиками доставят на толевый заводик, чадивший за железнодорожной линией, которая тянулась параллельно Семерке. Рулоны насадят на стальные оси, и картон пропустят через ванну с расплавленной пековой смолой. Разрежут на маленькие рулончики. Покроют свинарники.
Кто-то притащил к вагонам оставшуюся водку (а может, и сбегали в дежурный магазин за добавкой, ради такого случая подняв с постели продавщицу). Пили из горлышка и снова лезли в вагоны, из которых все перла, словно перестоявшее тесто, чешуйчатая книжная масса. Все были возбуждены. «Давай! Круши! – выкрикивал Иван Ковалайнен. – За родину! За Сталина!» Безудержный смех вызвала кривая Эля, с перепугу обронившая в ревущую мельницу свой стеклянный глаз.
Не обращая внимания на дождь и холод, сбежавшиеся на праздник люди тащили и бросали книги, пили водку, падали, со смехом метались по асфальтовому треугольнику, залитому густо-желтым светом прожекторов…
Иван Антонович издали наблюдал за ночным буйством. Ему казалось, что тело его очистилось от жизни, не болело и уже никогда не будет болеть живой болью, а если будет жизнь и будет боль, то – другая жизнь и другая боль другого человека…
Он вдруг очнулся.
– Чего?
