Юрий не сразу понял, что это другой кабинет. Те же казенные крашеные стены, лампочка под жестяным козырьком на мятом шнуре. Старая ширма, отделяющая вешалку от кабинета. Тот же стол и заляпанный чернилами письменный прибор, как на почте. Та же отвратительная, обитая жестью табуретка. Те же портреты Сталина и Дзержинского на стене и зарешеченное окно. Только вместо шкафа - сейф. И следователь другой - все-таки сменили. При всем желании перепутать его с румяным крепышом Звягиным было невозможно. Новый был худой, бледный, подтянутый, словно перечеркнутый портупеей. Юрию показалось, что он уже где-то видел это аскетичное лицо с длинным носом, огромными, отрешенными от мира глазами и маленьким, женственным ртом. "На Торквемаду похож! И Великому инквизитору бы пошла эта гимнастерочка со значком", - сообразил наконец Юра. Следователь оторвался от бумаг и сдержанно улыбнулся навстречу юноше, протянул насмешливо:
- Здравствуйте... рыцарь.
Его голос был хриплый, прокуренный, но тем не менее - женский. Юрий заметался взглядом по фигуре следователя. Это и в самом деле была женщина. Теперь, когда она выпрямилась, под гимнастеркой стала заметна маленькая, девичья грудь, да и руки были тонкопалые, слишком хрупкие. Юрий невольно засмущался своей мятой, висящей мешком толстовки, сваливающихся брюк и сальных волос.
- Писали требование о замене следователя? Теперь я вами буду заниматься. Громова Елизавета Петровна. Да вы садитесь, в ногах правды нет.
Говорила она как-то по-домашнему, по-бабьи, в говоре ее настойчиво пробивалось волжское "о". Да и улыбка у нее была естественная, приятная. Когда она улыбалась, как-то сразу исчезало это сходство с Великим инквизитором, и даже суровая обстановка кабинета не так действовала на нервы. И вообще, она была слишком живой и индивидуальной для этих безликих мест. "Встреться мы с ней при иных обстоятельствах - она бы мне наверняка понравилась, есть в ней что-то располагающее, - подумал Юра.- Однако как же с ней держаться? Дернул же меня нечистый потребовать замены Звягина!" А она не спешила прервать паузу. И явно изучала вошедшего с чисто женским интересом. "Да, барский лоск пообтерся, исхудал, бедолага. Бородка вон отросла - и очень ему идет. В лице сразу что-то мужественное, сильное появилось".
- Давайте знакомиться. Вы у нас - Юрий Владимирович Семенов, 1909 года рождения, русский, из дворян, беспартийный, студент МВТУ им.Баумана, скоро будете инженер. А обвиняетесь в принадлежности к анархо-мистической группе рыцарей-тамплиеров, называемой "Орден Света", в котором вы занимали место рыцаря первой ступени, и антисоветской агитации. Так?
- Не совсем. Я отрицаю, что есть какая-либо группа, и рыцарем я в ней не могу состоять.
- Так и запишем, - подчеркнуто лениво отозвалась она, подперла щеку кулачком, но не пошевелилась даже, чтобы записать его ответ.
- Вы почему протокол не ведете? - зло спросил он, про себя радуясь ее оплошности.
- Дак стенографистка. - она опять улыбнулась едва заметно, но даже недоброжелательный Юрин взгляд не уловил в этой улыбке и тени победного злорадства.
Он оглянулся. В углу у входа, возле ширмы, стоят маленький столик, за которым робко примостилось юное, бесцветное и безликое, как все вокруг, создание в коричневом платье с белым воротничком. Юра не заметил ее при входе.
- Убедились? Все по правилам, - отозвалась следователь и добавила: - А ведь организация-то есть. Следствие располагает данными о регулярно проводившихся сборищах, к тому же в вашем дневнике есть подробное описание посвящения в рыцари. Кстати, кто такой этот рыцарь Даниэль?
- Его нет, - сухо отозвался Юрий. Мысль о том, что чужие и безразличные к нему люди роются в сокровенных тайнах его души, уже возмущала не так сильно, как сразу после ареста. По крайней мере, ему хватало сил сохранять видимое равнодушие.
- Как это - нет? - удивилась она.
- Это мои фантазии. Рассказ.
- Неправда. Вы свои рассказы и стихи записывали в отдельных тетрадках. Которые тоже изъяты при обыске. А тут - дневник.
- Это фантазии, - сухо повторил Юрий.
- И две рукописи философского содержания - тоже? - спросила Елизавета Петровна.
- Тоже. Это я придумал, - и усмехнулся вызывающе. - Нравится?
Сорвалась глупая фраза с языка, и Юра тут же застеснялся своего неуместного вопроса. Но Елизавета Петровна очень охотно отозвалась:
- Не знаю. Я ничего в них не поняла.
- Тогда как вы можете меня осуждать на их основании?
- А я разве осуждаю? Я вообще не имею права вас осуждать. Следствие должно собрать доказательства вины, а уж осуждать вас Судебная коллегия будет. Я только подозреваю, что в рукописях скрыта антисоветская агитация.
- И призыв к свержению советской власти! - не удержавшись, съехидничал Юрий.
- Не пиши! - оказывается, следователь следила за стенографисткой и, довольно жестко прикрикнув на девушку, обернулась к Юрию. - Поосторожней. Вашу усмешку в протокол не запишешь, а по форме это признание.
Юрий закусил губу. Надо же так попасться!
Она продолжила:
- Значит, вы утверждаете, что рукописи философского содержания есть плод ваших размышлений?
- Да.
