Хелен кивнула. Блазер стоял широко расставив ноги, руки на пряжке ремня — отрепетированная поза, скопированная из плохого американского детективного сериала. — Нам удалось вскрыть дверь на чердак. Спасибо болторезу, — объявил Блазер и кивнул головой в сторону Мануэлы. — Доступ к тому окну открыт, так что будет легче до нее добраться, Феликс, оно ближе к центру, и ты сможешь высунуться дальше.
— Понял, — сказал Феликс. — Чего же мы ждем? — Он был рад любой смене обстановки. По пути к чердаку он скорчил рожу потной спине Блазера, выдвинув нижнюю челюсть вперед. Он мечтал об этом с самого утра.
— Милости прошу. — Блазер толкнул деревянную дверь, вошел на чердак и потряс перед носом Феликса разрезанной цепью. — Путь свободен.
Он стал двигать комод, накрытый белой клеенкой, стоявший под окном. Феликс шагнул в маленькое помещение с низким потолком, заставленное мебелью, и замер на месте. Пыль танцевала в лучах солнца, падавших через мансардное окно, она висела в воздухе тончайшей тканью, заполняла собой всю комнату. Феликс попятился и наступил на ногу Кароле, которая стояла прямо за ним.
— Ай! — вскрикнула она.
Феликс не извинился. Он неподвижно смотрел на пыльный чердак. Внезапно его дыхание стало частым и поверхностным. Он услышал кашель, который становился все громче и громче, ему пришлось заткнуть уши, закрыть глаза. Он не хотел видеть пыль, покрытую клеенками мебель, весь этот забытый хлам. Феликс схватился за дверной косяк, почувствовал, что рука его трясется, как и все тело. Он крепко зажмурился, закрыл глаза сгибом локтя, чтобы стало еще темнее. Чердак кружился, норовил сбить его с ног, уронить в пыль, которая была везде, повсюду, затолкать пыль ему в рот, в легкие, до последнего вздоха. Он пытался восстановить дыхание, но не хватало воздуха.
— Ради всего святого, Феликс, у нас время не бесконечное, — услышал он язвительный голос Блазера. — Слишком много солнца или что опять?
Он почувствовал чью-то руку на плече. Карола назвала его по имени, сказала:
— Кажется, ему действительно нехорошо, шеф. Смотрите, он весь побледнел.
Феликс обхватил себя руками, хотел остановить дрожь, хотел дышать, хотел остаться один, где угодно, только не здесь.
— Боже мой, тогда уходи отсюда, Феликс, — сказал Блазер. — Давай-ка, отдохни. В таком состоянии ты мне тут не нужен. Я же говорил, что ты только языком чесать горазд. Выделывался, говорил, как я должен работать, а сам валишься в обморок при первом же волнении. Давай, Карола, выведи его отсюда и дай что-нибудь, чтобы стабилизировать уровень сахара в крови.
Блазер продолжал говорить, но Феликс уже не разбирал слова, кашель стал слишком громким, заполнил всю его голову. Он почувствовал, как его тянут за локоть, уводят прочь от чердака, от пыли, почувствовал, как пол под ногами стал гладким, почувствовал, что идет по плитке, услышал, как открываются двери лифта, почувствовал, как едет вниз, увидел сквозь закрытые веки, как изменился свет, когда лифт остановился.
— Идем, — услышал он голос Каролы. — Сейчас выйдем на улицу, на свежий воздух.
Феликс все не мог открыть глаза.
Карола провела его мимо толпы зевак и крикунов. Шаг за шагом. Пока они не пришли в более тихое место. Пока не очутились в прохладе лестничной клетки, запах которой ему был знаком. Карола усадила его на ступеньки. Он закрыл глаза ладонями. Пытался выровнять дыхание. Здесь было хорошо. Здесь, у служебного входа кафе Розвиты, он чувствовал себя в безопасности.
— Я принесу тебе лимонад, — сказала Карола. — Ладно?
Феликс кивнул, не отрывая ладоней от лица. Только когда она ушла, он открыл глаза. Сквозь просветы между пальцами увидел дверь, ведущую на задний двор, и штанину Каролы, уходящую в сторону террасы. У него дрожали колени. Стучали зубы. Только кашель в голове немного утих.
Над Навильо-Гранде кружили чайки, их крики заглушал гул туристов, сидящих в тратториях и кафе вдоль канала. Эрнесто закрыл окно.
— Parassiti[2], — проворчал он, — жалкие паразиты.
