— Чувак, — выдавил из себя тот, запыхавшись и опершись ногой о землю. — Ты чего творишь? Я таким злым Хольгера еще не видел, он разнес полштаба, даже свинью-копилку о стену разбил.
— А что я мог сделать, если тут собрались все копы города? — раздраженно ответил Финн.
Сайлас огляделся по сторонам.
— Вот это да, — ошарашенно сказал он. — Настоящий соцапокалипсис. — Он ободряюще похлопал Финна по плечу. — Хольгер успокоится, я с ним поговорю. Велосипед только жалко, его ты больше не увидишь. Образец у тебя?
Финн полез в рюкзак, его руки дрожали, дрожало все тело, но он пытался скрыть это от Сайласа.
— Вот. — Он протянул запаянную вакуумную упаковку.
Сайлас убрал ее к себе и кивнул в сторону Ману:
— Кажется, я ее знаю. Не она ли недавно возилась с цветами напротив штаба? Отшила меня. Дерзкая леди. Но, видно, мне повезло. Представляешь, каково иметь отношения с такой психованной? Проблем не оберешься…
— Да заткнись ты, хвастливый придурок, — не сдержался Финн и с такой силой толкнул Сайласа, что даже сам себя испугался.
Сайлас покачнулся на велосипеде и повалился на бок, ударившись ребрами о раму. Он уставился на Финна скорее ошарашенно, чем сердито. Затем быстро поднялся на ноги и вытер рот тыльной стороной ладони.
— Ладно, — сказал он, поправляя шлем. — Твое счастье, что нужно срочно доставить образец. С нетерпением буду ждать объяснений.
Не успел Финн и рта раскрыть, чтобы извиниться, как Сайлас уже умчал. Он так и не понял, из-за чего толкнул друга — то ли от злости на Ману, то ли от привязанности к ней. Его снова накрыл шум улицы: наперебой говорящие люди, сирены пожарной машины, мальчик, кричащий Ману, чтобы она прыгала, звон бьющейся черепицы. Он заметил, что тяжело дышит, как после бега. И когда он поднял взгляд, увидел двух парней, снимавших его на телефоны. Их вид пробудил в нем непонятное безразличие, отяготившее все тело. Он отвернулся и поднял свой рюкзак. На крыше все еще бушевала Ману. Белое ведерко из-под майонеза плавно приземлилось к ногам молодой полицейской. Она оттолкнула его в сторону ботинком, будто этот предмет ее не касался. Финн закинул рюкзак на плечо и снова протиснулся в толпу. Он отправится наверх, к Ману. Скажет ей: «Забудь про этих идиотов, пойдем спасать твой кактус».
— Если бы я только знал, — пробормотал Феликс, прикрывая глаза сгибом локтя. Солнце светило палящим прожектором. Он чувствовал себя так, будто его выставили на сцену без занавеса. Он вновь попытался привлечь внимание женщины. Хотя даже не мог назвать ее полным именем. Как, черт возьми, такое возможно, что они до сих пор не знают ее фамилии? Здесь собралась половина города, но никто не знал фамилии. Мануэла — это все, что у них было. И даже на имя она не отзывалась. Ее выдержка и угловатые, птичьи движения напомнили ему танцовщиц современных перформансов, на которые Моник его раньше водила. С таким же отвращением, с каким он сидел на пластиковых стульях в каком-нибудь сарае или на бывшей заправке, он стоял здесь, на этой крышке унитаза. Словно невольный артист постановки одного из тех претенциозных режиссеров в очках с роговой оправой, от которых была без ума Моник, одного из знатоков жизни, которые подбирают шнурки под цвет рубашки и своим сидением без дела с чашкой капучино под думы о жизни зарабатывают вторую межпозвоночную грыжу в свои тридцать пять. Во всяком случае, это была одна из тех постановок, с которой хотелось пораньше уйти. «Моник, Моник, Моник, — думал Феликс, — дай же мне поработать!» Женщина запыхалась, он видел, как дрожат от напряжения мышцы на ее худых ногах, видел потрескавшуюся кожу рук, которыми она отрывала от креплений пластины черепицы. Ее плечи обгорели на солнце, колени все исцарапаны. Долго она так не протянет. Даже у него силы были на исходе, он почти не двигался, только хрипло повторял имя Мануэлы. Но вот. Он снова поймал ее яростный взгляд. Она смотрела на него, фиксируя его нетерпение.
— Мануэла, — спокойно сказал Феликс. — Если вы сейчас спуститесь, я обещаю, что вам не придется ни с кем говорить. Я об этом позабочусь. Вас оставят в покое, вы же этого хотите?
Она подошла ближе. Так близко, что он видел, как пульсирует гнев в ее сонной артерии. Опустилась на корточки, не сводя с него глаз. Она делала это размеренно, не торопясь. У нее было достаточно времени. Его времени, времени людей внизу, у нее было все время мира.
— Что такое, коп? — едко спросила она. — Торопишься домой кормить кота? Так иди же. Проваливай. Ты мне тут не нужен. Никто мне не нужен.