Еще в начале недели он собирался уехать в свой летний домик на озере Комо, где за каждым окном стояла тишина. Майский Милан он считал невыносимым. Но коллекция все еще была не готова, и он уже четыре дня не покидал студии. Даже в халате ему было сегодня слишком жарко, он снял его и бросил на диван. От возникшего ветерка зашелестели эскизы на стене — сто двадцать восемь листков, старательно прикрепленных золотыми булавками к бледно-зеленым тканевым обоям. Эрнесто даже видеть их не хотел. Надоели. Он мог вслепую перерисовать их все с точностью до детали. Он знал, что чего-то не хватало, чего-то, что сделает коллекцию исключительной, что объединит ее, вот только чего — он не мог понять. Он прошелся по прохладному мраморному полу в другой конец студии, где большое окно выходило во внутренний двор. Здесь было значительно спокойнее. Для доступа во двор нужен ключ. А ключ имелся только у тех, кто здесь жил, а те, кто здесь жил, знали цену тишине. Эрнесто взял с подоконника флакончик с австралийской цветочной эссенцией. Жидкость обещала творческий подъем и вдохновение. Он высунул язык и накапал из пипетки одиннадцать капель, проглотил, а затем стал медленно рассматривать каждый сантиметр двора в поисках вдохновляющей детали. Высокие окна в стиле модерн, на которые в это время дня свет падал так, что они казались металлическими. Затем петунии — они вспучивались над ящиками, точно карнавальные парики. Шмели резвились вокруг акации в своих всесезонных шубках. Следы ног и велосипедных колес на свежем гравии. Потрескавшаяся от ветра и дождя синяя краска на скамейках в центре двора. Юные влюбленные с третьего этажа, которые всегда одевались одинаково — сегодня они были в отвратительно желтых кофтах с воротником-хомутом, и Эрнесто даже чудилось, будто он слышит треск этой наэлектризованной синтетики. Антенны на крышах. Льняные салфетки синьоры Розетти под деревянными прищепками сушились на синей веревке. Подтеки конденсата на стене под вентиляцией траттории. Кошка лениво играла с брошенной упаковкой от сэндвича. Все это Эрнесто увидел, и ничто из этого ему не помогло. И где, собственно говоря, застрял официант со свежевыжатым соком? Прошло уже верных полчаса с тех пор, как Эрнесто звонил в тратторию на первом этаже. Сам он вниз ни за что не пойдет. Он позвонил Томмазо, своему ассистенту, чтобы тот купил свежевыжатый сок и шоколадный шербет из мануфактуры возле Порта Тичинезе, сразу пол-литра, и что нет, с коллекцией он так и не продвинулся, это трагедия, хуже, чем когда-либо.
В чем мать родила он сел на гребной тренажер. Не жалея себя, он тренировался, пока в дверь не позвонил Томмазо. Тогда Эрнесто наспех промокнул лицо кухонным полотенцем и неохотно накинул халат. Томмазо очень старался подбодрить его.
— До сих пор вы всегда находили решение, синьор, — сказал он. — Вы и в этот раз что-нибудь придумаете.
Эрнесто достал покупки из пакета, скомкал его и швырнул в эскизы. Добрый Томмазо. Он никогда не мирился с несчастьем. Он выглядел бодрым и веселым в своей желтой рубашке и с темными кудрями, которые уже начали седеть на висках. Даже когда он не смеялся, все равно казалось, что его что-то забавляло. Его любили клиенты, и ни одна важная встреча не проходила без Томмазо. Но даже его жизнерадостность сегодня не помогала.
— Отправьте всех по домам, — сказал Эрнесто. — Не хочу никого встретить, когда спущусь. Сегодня я не в состоянии отвечать на вопросы.
Томмазо кивнул.
— С вашего позволения, синьор, — сказал он, стоя уже наполовину в дверях. — Самые желанные вещи редко находятся там, где их ищут, не так ли? Возможно, вам стоит сделать то, что вы никогда не сделали бы при прочих обстоятельствах. Может, даже что-то неприятное.
Эрнесто снял крышку с шербета.
— И что бы это могло быть?
— Вам виднее, синьор, — сказал Томмазо и закрыл за собой дверь.
Эрнесто снова скинул халат на пол, взял ложку и принялся ковырять ею шербет. Конечно, он мог бы спуститься и побродить среди туристов, съесть невкусную пиццу, дать себя узнать и фотографироваться с поклонниками, однако все это он уже когда-то делал.
— Che miseria[3], — пробормотал он себе под нос.