Он был готов пойти на риск. Был готов совершить убийство прямо здесь и сейчас. Но пока что он просто наблюдал из своего тайного уголка, опустив арбалет. Возможно, он раздобудет приманку и без убийства. Было бы лучше сработать чисто. Сэкономить и время, и силы.
Чтобы главная охота всей его жизни стала еще приятнее.
«Только посмотрите на них, – думал он. – Занимаются своими делами, всякой дрянью, не подозревая, что я здесь. И что слежу за ними».
Он с такой легкостью мог перебить их всех. Это проще, чем подстрелить оленя на водопое.
Но разве она не будет стараться сильнее, бежать быстрее, драться злее, если он сохранит их никчемные жизни? Если переборщить с кровью – она не выдержит и сломается.
Этого он допустить не мог. Он слишком долго ждал и шел к своей цели.
Поэтому он смотрел, как они грузят изгородь. Чертовы фермеры, устроили свой проходной двор на земле. Его земле. Загоняют сюда свой безмозглый скот, животных, на которых даже охотиться не стоит.
«Давайте, давайте, – призывал он их, стиснув зубы, когда до него доносились смех и голоса. – Идите. Когда вы вернетесь, все изменится». Да, лучше было оставить их в живых, позволить им страдать, когда они поймут, что он сделал прямо у них под носом.
Их слезы будут слаще их крови.
Он улыбался, глядя на бегущих вслед за хозяевами и прыгающих в озорном предвкушении собак. Он смирился с тем, что придется их убить, хотя и испытывал к животным нечто вроде жалости. Теперь, казалось, даже этой крови можно было не жалеть.
Всадники поскакали прочь, собаки радостно бежали за ними. И маленькая ферма в долине холмов затихла. Он выждал еще немного. Он хотел, чтобы они уехали достаточно далеко, оказались вне пределов видимости и слышимости, чтобы он мог спокойно проскользнуть мимо.
Он уже много раз наблюдал за обитательницами фермы, изучал их распорядок дня. Изучал так же пристально, как любую добычу. Хозяйка была сильной, в доме имелось оружие. Ее нужно было взять силой, и быстро.
Стремительно и бесшумно перемещаясь, он оказался позади хлева. В своем воображении он был одет в черную кожу и мокасины; на лице – боевой раскрас воина.
Пели птицы, мычал скот. Он услышал кудахтанье кур, затем – приблизившись к дому – поющий женский голос.
Его мать не пела. Она не высовывалась, держала рот на замке. Она делала то, что ей приказывали, или получала взбучку. В конце концов у его отца не осталось другого выбора, кроме как убить ее. Он объяснил Итану: мать была воровкой. Утаивала свои чаевые. Припрятывала деньги. Лгала.
«Ничтожная белая сука, – так назвал ее отец, когда они закопали ее труп глубоко в землю. – Ошибка природы. Женщины – худшие существа на земле, а белые женщины – худшие из худших».
Это был важный урок.
Он подошел к боковому окну, восстанавливая в уме кухонную обстановку. Слышались стук и грохот. «Посуду моет», – подумал он и, отважившись заглянуть в окно, увидел, что она стоит к нему спиной, загружая посудомоечную машину. Кастрюли стояли стопкой на стойке, бедра Дженны двигались в такт ее пению.
У него мелькнула мысль – каково было бы изнасиловать ее? – но он тут же отказался от подобного намерения. Изнасилование было ниже его достоинства. Так же, как и она была ниже его. Он не хотел пачкать себя ею.
Она была приманкой. И ничем больше.
В раковине текла вода, звенели кастрюли. Воспользовавшись кухонным шумом, он легким шагом подошел к задней двери и покрутил ручку.
Итан покачал головой, слегка раздосадованный тем, что дверь не заперта. Он представлял себе, как выбивает дверь с ноги, воображал ужас, написанный на лице Дженны. Вместо этого он просто толкнул дверь и шагнул внутрь.
Дженна крутанулась на месте, держа сковороду в руке. Когда она подняла ее для удара или броска, он просто поднял арбалет.
– Я бы не стал этого делать, но ты давай, если хочешь, чтобы этот болт вонзился тебе в живот.
Она побледнела, ее черные глаза вспыхнули. Он вспомнил, что в ней тоже есть немного индейской крови. Но она позволила этой крови выродиться. Она игнорировала свое наследие. Медленно она опустила сковороду.
– Привет, Дженна, – сказал он.
Он наблюдал, как она собирается с духом, борется с комом в горле, чтобы заговорить, – и наслаждался ее страхом.
– Здравствуй, Итан.
– На улицу, живо. – Он вытащил ее мобильный телефон из зарядного устройства на стойке и сунул его в задний карман. – Я могу всадить болт тебе в ногу и тащить тебя волоком, – сказал он, когда она не шелохнулась, – или можешь идти своими ногами. Выбор за тобой.
Обходя его по дуге, она подошла к двери и вышла на крыльцо. Он захлопнул за ними дверь.
– Шевелись. Будешь делать что скажу и когда скажу. Попытаешься бежать – узнаешь, насколько болт быстрее тебя.
– Куда мы идем?
– Узнаешь, когда придем. – Он подтолкнул ее в спину, решив, что она двигается недостаточно резво.
– Итан, они ищут тебя. Рано или поздно тебя найдут.
– Они идиоты. Никто не найдет меня, если я сам этого не захочу. – Он повел ее через двор к деревьям.
– Зачем ты это делаешь?
