В памяти о Ключах остался анекдотический случай. Была у нас батальонная разведгруппа из восьми «человек. Парни все - молодец к молодцу. Так вот, на ничейной земле (шириной метров двести) ими был обнаружен небольшой засыпанный снегом сарайчик с погребом. В нем прикрытая сверху соломой, оказалась картошка. О находке они, понятно, не распространялись. Угощали всех десантников, кто к ним приходил. Но не раскрывали тайну клада. Однако о находке узнали.
Через некоторое время разведчики получили от командования задание: достать «языка». Дождавшись безлунной ночи, пошли на задание.
Случайно или нет, они направились мимо своего тайника. Когда подошли к нему, в небе яркой звездой вспыхнула ракета. Вспыхнула и рассыпалась разноцветьем голубых, красных и зеленых шаров. Разведчики упали в снег. В наступившей темноте что-то заскрипело. Разведчики подняли головы и обомлели. Пятясь задом, из их тайника выползал кто-то. «Фриц!» - мелькнуло в головах (у них и в мыслях не было, что здесь может появиться кто-нибудь из десантников). Связать и заткнуть ему рот кляпом было делом одной минуты. С драгоценной ношей разведчики торжественно прошагали мимо нас прямо в штаб. Пленник отчаянно вырывался из их рук, извиваясь всем телом, но его держали крепко.
- Что, уже «языка» захватили? - спрашивали мы.
- Подумаешь, «языка»! Нам это раз плюнуть! - задавались они.
Гордыня до добра никого не доводила, подвела и их. «Языком» оказался десантник из третьего взвода. В тот злосчастный для разведчиков час он пришел в сарайчик за картошкой. Оскорбленный бесцеремонным обращением, десантник обрушился на прославленных, на тех, кого называли не иначе как «глаза и уши» батальона.
- Вы что, ослепли? Хватаете не зная кого, да еще портянкой рот затыкаете! Тоже мне, разведчики нашлись!
- Извините, забыли для вас стерильную салфеточку захватить. Носит вас тут нелегкая…
Доброе имя разведчиков на другой же день было реабилитировано. Они притащили осветителя-ракетчика. Из-за него у фрицев поднялся большой переполох. И тем не менее, по этому случаю много ходило среди десантников анекдотов и побасенок, которые скрашивали наш вынужденный досуг. А радостей у нас было немного. Весточек из дома никто не получал, и сами мы не могли их послать. А они, эти весточки, в любую непогоду отогревают лучше всяких костров и печурок. Не так страшно и в бой идти, когда у сердца лежит доброй ласки привет, частица материнского тепла.
Атаковать нас фашисты больше не пытались, смирившись, видимо, с потерей дороги. Наша передовая, под завесой молчания, хранила загадочную для немцев тайну. Мы не стреляли попусту, экономя боеприпасы. Без лишнего шума выполняли свою задачу - удерживали деревню и большак, а заодно и фашистов держали на привязи. Не давали им хода.
Среди нашей ивановской четверки потерь пока не было. Старались мы держаться вместе и помогать во всем друг другу. Не припомню, из-за чего - несколько дней мы не виделись, а когда собрались, нам показалось, что прошло не меньше года после нашей последней встречи. Крадет война время. Одного дня, прожитого на фронте, вполне хватило бы на целый месяц мирной жизни, и долог был бы век на войне, если бы жизнь в бою не была такой короткой. Присев на обрубок бревна возле стенки перекосившегося сарая, что стоял неподалеку от траншей, мы несколько минут молча разглядывали друг друга.
Была на исходе первая декада марта. В затишье солнышко пригревало, но вечерами и ночами было холодно. Весна шла поздняя. Несмотря на март, дули злые метели. Во время ночного дежурства некуда было деться от колючего снега и пронизывающего ветра. Плащ-палатка плохо помогала. Свист и вой пурги коварно убаюкивали. Глаза слипались, и голова клонилась на грудь. Сон обволакивал сознание липкой пеленой. Чтобы не заснуть, старались не стоять на месте. Но стоило остановиться на минуту, и сон опять наваливался свинцовой тяжестью.
После дежурства отдыхали в пещерах, выкопанных в стенках снежных траншей. Дежурили по часу, по два. К концу дежурства траншеи заметало почти доверху. Отдежурив, откапывали пещеры и будили напарников, забираясь на их место. По утрам устраивали аврал по расчистке траншей и раскопке заживо погребенных. И так ночь за ночью, день за днем.
Начальство, не считая взводного, не оставляло нас без внимания, навещало. Чаще приходил комиссар Васильев.
- Ну как, хлопцы, - спрашивал, - живем?
- Живем, товарищ комиссар! Вот только хлеба, соли и табачку маловато.
- Что поделаешь, ребята, война! Не к теще на блины приехали. Не нужно только падать духом, придет праздник и на нашу улицу. Все у нас будет. А пока - потуже пояса и побольше инициативы, - с мужской грубоватостью советовал он.
Иногда комиссар начинал рассказывать эпизоды из своей боевой жизни в Испании, где он пробыл больше года. Чуяли мы в его словах правдивость и убежденность, улавливали в его рассказах не только внешний ход событий, но и внутреннюю их закономерность. Меня поражала скромность комиссара. Себя он как-то обходил, выставлял сторонним очевидцем.
