Ноэми рассказала о таких фактах, которые Валентин мог бы узнать и прежде, в своем XX веке, но, к сожалению, не узнал… Что любая муха, например, мгновенно устанавливает химический состав предметов, по которым ползет… Что мотылек-самец чует запах самки на расстоянии до километра… Что у бабочек и вкус необычайно тонкий — в сотни раз лучше, чем у человека… Что у некоторых видов жуков-плавунцов удивительно высок коэффициент полезного действия — 0,96!.. Что лишь насекомые умеют не просто парить или держаться в воздухе на одном месте, но и, так сказать, пятиться…
Факты, множество поразительных фактов!
— Ну а мы эти факты подсматриваем и списываем, — весело повторила Ноэми. — Пример? О, нет ничего легче… Ну, что бы такое взять?.. Вот, пожалуйста, бабочка шелкопряда. Люди давно знают, как выглядит орган обоняния самца: усики-антенны с тысячами крохотных клеток-волосков, совсем уже немыслимо маленькие отверстия в оболочке клеток. Размеры микроскопические, взаимодействует клетка с молекулами, несущими запах. Повторяю, внешний вид давно был известен. А вот как и что происходит внутри клетки, этого долго не знали. А уж построить что-либо похожее — об этом лишь мечтать могли. В нашем же институте не просто умеют разгадывать такие тайны, но и делают приборы, которые не больше тех же крохотулек-антенн шелкопряда, однако в сотни, в тысячи раз более чуткие. О, это очень любопытно, то, что мы делаем!..
Ноэми явно воодушевляло внимание, с каким слушал Валентин. «Нет, ты и представить не можешь…», «ты и не подозреваешь…» — то и дело повторяла она и сообщала, что их приборы тоже ведут анализ на уровне отдельных молекул вещества, квантов света, гамма-частиц, электромагнитных волн, что они требуют минимальных затрат энергии и что так же, как рецепторы живой природы, они способны сами себя ремонтировать, восстанавливают свои составные части.
— Ты замучила Валентина объяснениями, — сказала, смеясь, Эля.
— Отчего же, все очень любопытно, — возразил Селянин. — Судя по всему, исследованиям Ноэми и ее коллег никто не грозит энергетическими ограничениями, о которых я уже наслышан.
— О, конечно! — подхватила Ноэми. — Я очень люблю свое дело.
— Оно стоит того, Ноэми, — поддержал ее Филипп. — У тебя прямо-таки сказочная профессия. А ты: «Всего-то и дела, что подсматривать и списывать»…
— Ну, это, чтобы не обидеть других… А наши приборы, Валентин прав, — овеществленный символ экономии, — девушка лукаво посмотрела на планетолетчика. — Вот Халил увешан нашими датчиками, но даже не замечает их.
— Какие датчики? Где? — Халил принялся ощупывать свою одежду.
— Не нашел? — Ноэми прикоснулась к его плечу и, сказав: «Раз-два-три!», раскрыла ладонь. Там было десятка два крохотных зернышек, похожих на маковые.
— Это приборы? Это совсем не приборы, — сказал Халил. — Ты только что держала в руке головку мака… Давай проверим, если это приборы.
— Согласна. Лови! — Ноэми неожиданно дунула на ладонь. Все зернышки слетели на землю. — Ты прав, Халилушка, это не приборы. Но наши изделия не больше этих зернышек… Интересно, Валентин? А мои родители? Их пристрастие — невидимки.
— Опять что-то уэллсовское? — вспомнив тот важный для него разговор с Элей, когда девушка упомянула о фантасте-англичанине, спросил Валентин.
— Что означает «уэллсовское»? Хотя постой-постой!.. Это не тот ли фантаст, именем которого что-то такое названо на обратной стороне Луны: не то кратер, не то гора? — Ноэми, видимо, не могла оставаться без дела. Вот и сейчас она сорвала розу, уколовшись о шипы. — Всегда так: потянешься за красотой — уколешься. А твой Уэллс, Валентин, хоть и большой фантаст, а все равно был ужасно наивным, когда вообразил невидимку. Он и не подозревал, бедняжка, что видеть можно и тепловые лучи, ультразвук, радиолокационную волну, биотоки нервов, движение воздуха вокруг тела… Однако и я под стать ему. Невидимок, которыми занимаются мои папа и мама, тоже нетрудно разглядеть. Это микробы.
— Значит, они — микробиологи?
— Не совсем. Они создают новые штаммы микробов, способных вырабатывать тяжелую воду. У них в институте все возятся с микробами.
— Чтобы получить тяжелую воду?
