Все вышли на террасу. После вылазки в тундру с ее морозом и пургой было особенно приятно понежиться в тепле, вдыхая напоенный ароматами цветов и зелени воздух. Валентин вытянулся в кресле, полузакрыв глаза.
Прежде бы, в его первой жизни, такая благодать в Заполярье! Чтобы зелень, свет, простор. Как бы работалось и жилось!
В начале третьего подала о себе весточку Ноэми.
— Через сорок минут тебе, Валентин, и всем явиться ко мне!
Валентин не включал станцию изображений, и без того ясно представляя улыбающееся лицо девушки.
Пошли только Валентин с Филиппом. Халил, который безуспешно пытался связаться с Элей, заявил, что отправится за нею в ВИС.
— Увлеклась, все на свете позабыла… — сказал он. — И чем она увлеклась?
Ноэми, увидев входивших Валентина с Филиппом, огорченно воскликнула:
— А Халил что же? А Эля где?
Веселости у нее сразу поубавилось. Обращалась она преимущественно к Валентину, ответы выслушивала не всегда внимательно. Филипп вначале понуро отмалчивался; а потом и вовсе ушел, сославшись на неотложное дело. Ноэми виновато поглядела вслед ему.
— Он что же? Обиделся?
— Думаю, что нет… Все куда серьезней и сложнее… Он заслуживает большего, чем просто доброе отношение, наш Филипп…
— Он очень строгий… — с неожиданной робостью сказала Ноэми.
— К другим или к себе?
— Может быть, и к себе, Валентин… Но когда он рядом, я чувствую себя очень легкомысленной… Мне хочется сделать что-то такое, чтобы он убедился: я тоже кое-чего стою…
Валентин спросил:
— Можно узнать… ну, вот молодые люди… за что сейчас прежде всего любят? Какие достоинства обязательны?
— Достоинства? — Ноэми смутилась. — Не знаю… Наверное, красота. Еще ум, смелость, конечно… Нет, все не так, вернее, не просто так… Разве можно разложить человека, все его достоинства по полочкам, если он — вот он весь тут, он целое… Вот хоть Филипп. Разве узнаешь, какой он, если каждую черточку отдельно. Он ведь — целое, и нравится или не нравится весь… А я тебе кажусь, наверное, взбалмошной?
— Почему ты заговорила об этом? Ты красивая и добрая… А еще веселая.
— А Эля?
— Не надо о ней.
— Я всегда чуточку завидовала Эле, с самого детства. Она талантливая. Куда мне до нее. Вот почему ее любит Халил. А я не хочу, чтобы он любил ее.
— Ты считаешь, что он не достоин?
— Я этого не говорила… Его характер и мой характер, правда же, в чем-то схожи? Халил не будет счастлив с Элей, и она с ним тоже не будет. Эля, кажется, начинает это чувствовать.
— Ты любишь Халила?
Ноэми не ответила, но по тому, как вспыхнуло ее лицо, стало ясно: любит!
— Ты не настаивай, ладно?.. И лучше я расскажу об Эле. Вернее, ты сам увидишь все, что я помню о ней. Нет, нет, ты не отказывайся!.. Извини, ты не слишком внимателен к Эле.
Валентин не ответил. Да и что он мог сказать? Что это неправда? Что причина их отчужденности не в нем?
— Ну, ладно, — не без досады сказала Ноэми. — Я буду вспоминать не просто Элю, а наше детство. И еще как нас воспитывали… О, это очень любопытно.
Ноэми улыбнулась знакомой Валентину задорной и чуточку интригующей улыбкой. Но в глазах все еще таилась грусть.
Ноэми привела Валентина в одну из комнат, опустилась в кресло, жестом пригласила сесть напротив. Между ними был столик, на котором лежали похожие на шлемы головные уборы красный и синий.
— Пожалуйста, надень этот, — подвинула Ноэми красный шлем, а сама потянулась к синему. — Это еще новинка для всех — портативный дешифратор памяти. Мне дали один из опытных образцов на проверку. Ты удивлен? А я, между прочим, месяц назад получила звание и права рамэна… Так-то, брат Валентин! Небось, считал, что я умею только весело смеяться? — и строго сказала: — Приготовились! Даю затемнение.
Действительно, в комнате медленно наступили сумерки, а потом стало и вовсе темно.
— Ты видишь что-нибудь? Нет? — донесся из мрака негромкий голос Ноэми. — А теперь? Должно возникнуть голубое сияние… Есть?
— Ну, допустим…
— Допустим или есть?
— Ну, есть… — не очень уверенно сказал Валентин, думая о том, что, вероятно, так же или в чем-то схоже недавно расшифровывали его память.
Вдруг рядом, нет, даже не рядом, а в нем, в его мозге раздался голос Эли, и возникла она сама — нынешняя, — взрослая. А потом было странное чувство сострадания и заинтересованности, которую вызвали у него слова Эли:
«Ему нелегко. Я вижу, что нелегко… Но как помочь, я не знаю… Жить, когда лишился всего, даже привычных вещей, даже времени, к которому принадлежал, — очень трудно так жить. Он лишился всего этого, а к новому не привык…»
— Извини, — сказала Ноэми, отключив дешифратор, — Я, кажется, не то, что надо, вспомнила. Непривычно командовать своей памятью. Но я постараюсь исправиться, начну с детства… Мы с Элей воспитывались в одном интернате, с пяти лет, но я хорошо помню ее, пожалуй, года на три позднее… Сейчас увидишь.
