- Кыш, дружок, кыш! - замахнувшись на песца, крикнул Филипп. - Нечего тебе дать, беги куда-нибудь еще.
Зверь и вправду затрусил прочь, словно поняв, о чем ему говорят.
- Вот так и живем, - повернулся к Валентину Филипп. - Не знаю, все ли по душе тебе. Очень хотелось бы, чтобы по душе.
- Еще как по душе, Филипп! - не удержался от возгласа Селянин. - Вчера, правда, мне не по себе стало перед толпой. Глупо вел себя. Ведь вы - великолепные люди, Филипп.
- Не во всем, к несчастью, - Чичерин нахмурился. - И вчера было не так, как надо. Вот сетуют у нас: люди друг к другу де всегда внимательны, срываются, мол... А вот вчерашнее. Этого не объяснить только нравственным срывом. Это глубже. Сколько уже существует человек, а все-таки остается в нем до сих пор что-то такое... ну, первобытно-стадное, что ли... Вчера сбежались, выпялили глаза, а ведь сами потом сообразили, что нельзя, неэтично - непорядочно... Обидно, что и мы не сразу разобрались. Первая, знаешь, кто спохватилась?
- Эля!
- Нет, не она. Ноэми первая сказала, что нельзя так, что оскорбительно. На редкость чуткое сердце у нее, у Ноэми. С такою по жизни бы идти, детей воспитывать... - он вдруг осекся, добавил просительно: - Ты не смейся, что я... Что, в общем, с первого взгляда и полюбил... Вот чуткая Ноэми, а не замечает. Непонятно... Может быть, вернемся, а? Не очень-то уютно на ветру.
- Хорошо, сейчас пойдем, - согласился Валентин. - Но ответь мне на один вопрос. Если он глупый, можешь не отвечать. Перед тобой мне не так стыдно, если даже и глупый. На земле оченьмногое вделано, чтобы человеку было удобно и счастливо. Мы вот ездим, летаем, пожалуйста! Везде готова квартира, да еще какая. Еда - что душе угодно. Одежда - лучшего и не пожелаешь. Все-все есть для человека. Так? Но скажи, случается, что люди несчастливы из-за неразделенной любви? Или что-то придумано, чтобы таких несчастий не было? Повторяю, можешь не отвечать, если вопрос глуный.
Филипп заговорил не сразу.
- Вопрос твой очень даже сложный, - наконец сказал он. Ты не обижайся, если я начну издалека... В природе, среди животных как идет совершенствование видов?
- В природе? Дай сообразить... Или ты имеешь в виду естественный отбор, при котором выживают только самые приспособленные к среде, самые выносливые и сильные? Но при чем тут это?
- Очень даже при чем. В человеческом обществе естественный отбор перестал быть главным регулятором совершенствования. Определяющими стали иные пути - социальное переустройство, забота о здоровье, которая начинаются еще до того, как человек родился: ведь контролируются, а если необходимо, то исправляются дефекты в генах отца и матери. Но наряду с этим чувство любви, и нелюбви, конечно, помогает сохранять и умножать хорошее в людях и одновременно притормаживать нежелательные отклонения от принятого эталона телесной и духовной красоты. За любовью и нелюбовью как бы последнее решающее слово - принять что-то или же отвергнуть. И знаешь, мне кажется, так было, есть и так будет всегда... Я говорю сухо, пожалуй, безжалостно, однако тебя интересовала почти теория... И еще ты, вероятно, думаешь сейчас: а как же я и Ноэми? Но ведь я не лишен права и возможности доказать ей всеми делами и помыслами доказать! - что не хуже, а в чем-то лучше других. Конечно, одного этого для любви мало, я понимаю. Но если с кем-то соперничество, то на равных...
Он как-то сразу, в один, казалось, миг, подобрался, стал строже и оттого внушительнее, Филипп Чичерин. Такой и вправду был достоин преданной девичьей любви.
- Я развеял твои сомнения? - спросил Филипп.
- Не совсем... Но, впрочем, да, развеял...
- А ты не мог бы мне объяснить, - неуверенно заговорил Филипп, - почему тебя взволновало, есть ли несчастная любовь?.. У меня, понимаешь, был недавно один разговор о любви... С Халилом. Не я начал, да и просто ли начать... Халил очень завидует тебе: умеешь чувства на привязи держать. И еще он сказал, что ты будто любишь Элю, но таишься. Я не очень-то поверил ему, а теперь вот не знаю...
- Какая любовь, если любит кто-то один!
- Вот и Халил похоже говорил. Но он все, по-моему, к себе относил. Что-то у них с Элей не ладится...
- Сладится, - хмуро вымолвил Валентин. - Давай помолчим.
Они долго стояли, слушая свист ветра. О чем думал Филипп, Валентин не знал. А сам мысленно благодарил Чичерина за сердечную откровенность. Нет, он не принимал всерьез его слов о каких-то неладах между Халилом и Элей. Зато сам профилактор, которого он считал педантом и придирой, стал понятней, а оттого и ближе. Как и в случае с Ильей Петровичем, чужая жизнь и судьба открылись ему прежде всего через страдания и тревоги. В чем причина этого? Не в том ли, что он сам много страдал в прежней своей жизни, да и в теперешней тоже, и душа его отзывалась на чужую душевную боль легче и быстрее, чем на радость?
Возвратившись в дом-город, они застали только Халила.
- Валентин, дорогой, ты не слишком торопился из тундры, не без досады объявил Халил. - Почему оба выключили свои микростанции?
- Мы слушали тундру, - объяснил Филипп.
