– Кое-кто упустил лучшего корабела восточников целых двадцать лун назад. А? Как тебе такая память? – на этот раз Дорвуд переплел пальцы на животе, – Вполне соответствует моей любви к тебе? Тебе не десять, Лорел, не двенадцать и даже не шестнадцать. Возьми волю в кулак и помолчи. Неужели тебе доставляет удовольствие задирать сестру?
– Пффф. Нет, – Лорел со вздохом закатил глаза, – Все, что хотел, я уже сделал несколько лет назад. Наверняка, она все помнит.
О, да, Исбэль помнила и до сих пор мечтала подложить ему в постель мышь. Для нее так и осталась загадкой, как при таком едком характере Лорел всегда и во всем соглашался с отцом. Ему бы стать бунтарем и отвоевывать собственные порядки, но он ни шагу не ступал без его разрешения. Первый сын и наследник трона всегда уступал, когда дело доходило до принятия решений. И не сказать, что это всегда имело хорошие последствия.
Довольно быстро Лорел встретился с бутылкой красного, мирно собиравшей лучи утреннего солнца. Они улыбнулись друг другу. Темное стекло – блеснув остатками рассвета, Лорел – жемчужной улыбкой молодого кронпринца. Через несколько лун ему исполнится двадцать шесть – весомый повод начать отмечать заранее. Свет ложился на бархат длинного дублета, такого же рыжего, как и он сам. Лорел походил на длинную, стройную лисицу, искавшую мир вздернутым, чующим носом.
Минуя мраморные колонны, прохладный морской бриз освежал большой зал. Воздух всегда пах морем. Каменные кристаллы покрывали колонны сверху донизу, украшая зал улыбкой пещер. Это была не соль – Исбэль не раз пробовала их на вкус и, лизнув, не ощущала солоноватого привкуса. Каменотес говорил, что колонны эти стояли с самого основания замка и были это кристаллы кварца. Но глядя на розовато-прозрачные, с небольшим белесым отливом камни Исбэль каждый раз не доверяла этому утверждению и каждый раз пробовала их на вкус в разных местах. Она верила, что однажды встретит среди них настоящий кристалл соли.
Дорвуд любил этот зал и гуляющие в нем ветра. Любовь эту он объяснял своими внушительными размерами, ибо душа его свободно помещалась только в широкие стены. На широком вычурном столе покоились сладкие Теллостокские вина в разноцветном стекле. А там, вдали, веселилось голубое море. Иногда отблески его плясали на стенах солнечными зайчиками.
– Сегодня действительно трезубово утро. Зима скоро закончится, – Исбэль вытянула тонкую шею, будто надеясь, что это предаст убедительности ее словам. Делала она это каждый раз прося пшеницу, и хотя знала, что отец ей не откажет, каждый раз все равно почему-то волновалась, – Ты же дашь мне пшеницу до оттепели?
Лорел уже добрался до дна бокала, поэтому без опаски развел руками.
– Ты разоряешь мою казну почище, чем Блэквуды, – Дорвуд обнял дочь и поцеловал в рыжую макушку. Видимо, не зря она вытягивала шею – отцу не пришлось склоняться слишком низко, – Грядет война. Я не могу дать тебе столько же, сколько и в прошлый раз.
– А сколько можешь? – девушка с надеждой посмотрела отцу в глаза. И отстранилась на четвертом вздохе.
Когда-то отец походил на Лорела, был таким же высоким и стройным, как девушка, но с тех пор, как ему перевалило за пятьдесят весен, стал стремительно превращаться в бочонок. Сладкие персики Теллостоса сделали его рыхлым и самого похожим на большой сладкий персик – такой же наливистый и розовокожий, разве только рыхлую кожицу покрывал не мелкий пушок, а жесткая и блестящая, словно медная проволока, борода.
– Едва ли половину, – ответил Дорвуд, – Едва ли половину… Твоя доброта слепа, как новорожденный котенок, – покачал головой король, погладив выпирающий живот.
– Может, она и слепа… Но слепые, порой, видят глубже. А еще у них хороший слух.
Лорел усмехнулся, но все же промолчал, заткнув рот вином.
– Последние годы крестьяне берут вилы только в поле или покидать навоз, так что есть в твоих словах доля правды, – Дорвуд сделал голос погромче, чтобы до Лорела дошло каждое его слово, – Но отнятое Блэквудами может все изменить. Думаю, неплохо будет их задобрить перед прыжком.
Каждый раз решение это давалось Дорвуду с трудом. Король Дорвуд был не мудрым и не жестоким правителем. Зато слыл хорошим торговцем и еще большим скрягой.
«По ночам он превращается в дракона и чахнет над своими дублонами. У него огромные ноздри и длиннющие усы. И хвост такой, что торчит из самой высокой звездочетной башни», – он знал, что о нем говорят в народе.
Правда, хвост Дорвуда так до сих пор никто и не видел, даже когда шахматные вершины звездочетной освещала самая яркая луна месяца. Красноносые пьяницы в кабаках орали, что вместо живота у короля огромный кошель. Это была самая ходовая байка, потеснившая даже грозность длиннохвостого дракона.