И словно в подтверждение моих слов о том, что мы не видим путь, меня окутало непроглядным туманом. Таким, что я даже не видела своей вытянутой руки. И вот, вроде тревожной я не была никогда и трусихой тоже, но даже мне в такой обстановке стало жутко.
— Вот, только тумана мне еще не хватало! — опять вслух, проворчала я.
Решив, что двигаться куда-либо при нулевой видимости, глупо, я остановилась. Попыталась, как Аллегрова, развести туманные тучи руками — не получилось.
— Я уже смотрела в глаза изъянам! — прокричала я в пелену тумана. — Потом в лазарете лежала три дня.
— Так ладно, Настя, — опять заговорила я вслух, — если тебе снова вспомнился этот стишок, значит что-то ты там не до конца разгадала. Это как с родителями — их можно до конца жизни прорабатывать, все равно что-нибудь да вылезет. Какая-нибудь не купленная кукла в 2002 м. Поэтому, давай разбирать по строчкам:
Туман — имеется. Глаза застилает. Значит, есть сейчас какой-то страх, который меняет мою суть. Что это за страх? Суть у меня ведьминская — это я уже поняла. Что для Ведьмы самое страшное?
Тут мне в голову стали приходить картинки из книг и фильмов, что я когда-либо видела в своей жизни и самой яркой оказалась ведьма, которую сжигали на костре. Испокон веков Ведьмами звали ведающих женщин, которые знали больше, чем другие. Им втирались в доверие, а после сдавали инквизиции.
— Самый большой страх Ведьмы — предательство, — озаренная догадкой, проговорила я вслух. — Вельдан предал доверие Эвелины. Горнел сейчас предал мое доверие. А предал ли? Он ведь мне ничего не обещал.
Внутри меня словно повернулся ключ на один паз. Щелкнул механизм. Туман стал рассеиваться, а я ощутила острый запах озоновой свежести. Ее было много, она обволакивала. Так пахнет воздух после дождя. Повернувшись, я увидела огромное фиолетовое пятно, которое освещалось вспышками молнии. Прошла чуть вперед и вышла к целому цветочному полю.
Не отдавая себе отчета, я вошла в поле, как завороженная. Мне казалось, что эти прекрасные цветы со мной разговаривают.
К горлу подступил ком, хотелось выть от обиды. Я ведь и вправду поверила в то, что Горнел — мой принц. Что, наконец-то, вопреки всем семейным сценариям, я обрела ту самую любовь, о которой пишут в книгах. Какой девочке не хочется ощутить себя принцессой в сильных руках главного красавца?
Я бросалась из стороны в сторону, вдыхая аромат свежести, исходящий от цветов, и захлебываясь слезами, что бесшумно текли по моим щекам. Как забавно все случается в этой жизни?! Сколько раз я говорила своим клиентам на сессиях, чтобы они всегда выпускали из себя эмоции со звуком. Они так проще проживаются. А сама?
Бросаюсь на цветы и задыхаюсь в немом вое, готовая разодрать грудную клетку и легкие, лишь бы только сделать глубокий вдох. А не получается. Пытаюсь издать хоть какой-нибудь звук. Стон. Всхлип. Из последних сил вдыхаю, обжигающий легкие, слишком свежий, воздух и просто ору.
— Аааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа!
Так, что все птицы разлетаются. Выпуская из себя всю ту боль и обиду, что накопилась во мне за все двадцать восемь лет. Если уж и оставлять ее, то здесь, в красивом поле явно ядовитых цветов.
Дышать становится чуть легче, но нескончаемый рой голосов продолжает зудеть в моей голове. И в этот момент за моей спиной раздается пронзительный волчий вой, выветривая из моей головы все страдания и обиды. Я медленно поворачиваюсь и вижу, не спеша шагающего ко мне, огромного волка с длинной гладкой шерсткой и ярко светящимися фиолетовыми глазами, которые с любопытством гурмана, изучающего новое блюдо, поглядывают на меня.
И будь я проклята, но, клянусь, я слышала, как он сказал:
Горнел
