А если запах отсутствует, то сойдут и крики. В мгновение ока они сорвались с места и с нечеловеческой ловкостью вскарабкались на крышу дома. Крики усилились.
Зигмунд тяжело вздохнул от досады. Вот бы они проявили такую прыть по отношению к нему. Но не судьба.
Он неспешно допил молоко под аккомпанемент душераздирающей арии умирающих в жуткой агонии людей и направился обратно, к дому старосты.
Прошел его мимо и так же неторопливо вышел из деревни, направляясь в сторону леса. Он не знал, куда и зачем идет, но был уверен, что невидимый театральный дирижер его поправит, если возникнет на то необходимость.
Долго ждать не пришлось.
– Стой на месте! А ну стой, кому говорю! – резкий голос оборвал его вальяжную прогулку.
Он остановился и медленно поднял руки вверх, потому что за мгновение до этого краем уха уловил давно знакомый ему звук – так приводят арбалет в боевую готовность. Очень неприятный и мерзкий звук.
– Мистер Дилан, я так понимаю, – спокойно сказал он.
– Заткнись, а то я тебе бошку прострелю, ты понял? – деловито уточнил у аудитора Дилан.
– Понял.
Дилан. Именно он первый повстречался Зигмунду в деревне и именно его упоминал староста в качестве кладовщика.
Кладовщик… очень странный род деятельности. Зачем такой маленькой деревне кладовщик?
И снова Зигмунд ничего не услышал. Он не хотел слушать никого, кроме самого себя. Ну и чуть-чуть он был готов послушать человека с заряженным арбалетом. В качестве исключения.
– Шагай, – грубо приказал ему деревенский кладовщик.
И он пошел. Ему было все равно, куда идти, поэтому он не возражал.
Буквально через пару десятков шагов он понял – они направляются к дому Рестара.
Именно там, судя по словам старосты, все началось. И Зигмунд очень надеялся, что именно там все и закончится.
Да, так и будет, решил он. Ему крайне надоело ждать. Придется довершить все самому.
Их уже ожидали.
Впрочем, это было закономерно. Представление всегда нуждается в зрителях. И зрители иногда настолько жаждут громкого выступления, что в случае отсутствии актеров устраивают его сами.
В душе все мы, как думал Зигмунд про себя, все мы – конченые психопаты. И мы вынуждены прятаться под масками показного лицемерия во имя Общества и принципа его нерушимости. Ведь мы же не звери, как нам говорят. Мы разумные существа.
И это самая наглейшая ложь, которую нам втирают по жизни. Ложь во спасение, но это спасение нужно обществу, а человека она разрушает, заставляет его идти против своей природы. И тогда в этом замкнутом разумном мире люди начинают делиться на три большие группы – угнетаемый класс, который прячет мысли в себе, занимаясь постоянным самобичеванием и восхвалением преступников, которые их нещадно эксплуатируют; правящий класс, который нельзя уже сравнивать с ничем, что хоть издали напоминает человеческое – они имеют высокий статус, немыслимое количество земных богатств и ресурсов, но ни к одному из королей, экономистов или военных генералов нельзя испытывать ничего, кроме бескрайнего уважения (что неизменно делают рабы) или низменного презрения (чем грешат все остальные нормальные люди); и маргинальный класс, состоящий из психопатов, убийц и насильников, кто признал свою настоящую животную природу, но не смог с ней совладать, обуздать ее, а лишь сумел жестко и быстро прорваться через обман общественных правил и лживых насаждений, превратившись тем самым в чудовище.
И среди всех трех классов встречаются умные здравомыслящие люди. И жить в такой устоявшейся системе процветающего капитализма можно и вполне сносно. Но это не отменяет того факта, что существующее мироздание насквозь прогнило и что дальше будет только хуже, если гнойник не прорвется через какую-либо форму революции.
– А вот и вы, – девушка улыбнулась во весь рот, обнажив крайне острые зубки.
Ее голос был приятен, переливался в голове приятными отзвуками и вызывал острое непреодолимое желание расслабиться и слушать, слушать, слушать…
А Зигмунду уже надоело напрягаться. Он застыл на месте, чувствуя, как приятные мурашки бегут по телу.
– Господин аудитор, вы еще живы, какая радость! – видно было, что девушка чуть ли не подпрыгивала на месте от счастья.
Но Зигмунд не отвечал. Он впитывал в себя этот приятный голос и умственно наслаждался его воздействием на свое возбужденное и одновременно приятно расслабленное тело.
Девушка слегка нахмурилась, сморщив свой прелестный лобик, и плавным изящным движением, словно грациозная кошка, подошла к аудитору.
– С вами все в порядке… Зигмунд? – его имя она произнесла с таким неземным наслаждением, что он буквально ощутил медовый привкус у себя на губах.
Ее приятный запах манил и одновременно… но он не мог пошевелить и кончиком пальца, ведь так приятно было вечно оставаться пригвожденным к этому месту и слушать ее, смотреть на нее…
Он резко переключил передачу где-то в закромах своего сознания.
– Что ты делаешь, пусти! – она закричала пронзительно и уже далеко не так мелодично, как раньше.
